— Ничего, мы найдем тебе жениха, — сказал Виктор с улыбкой. — Парень во всех отношениях. Правда, его немного покалечили в этом бою, но ничего. Пока свадьба скоится, и все загоится[302].
— Ой, пересмешник! — махнула рукой Галина.
— Что ты! — возразил Виктор. — Я знаю его мнение о тебе.
— Да?.. — смутилась Галина.
Виктор шагнул к двери. За ним направилась и Галина.
— Ночевать придешь? — спросила Мироновна.
— Нет, — ответил Виктор. — Я ночью буду дежурить.
— Ну что ж, внучек, — с трудом промолвил дед и, обняв его, поцеловал. — Успехов тебе. Помни, дерево познается по плодам, а человек по делам.
— Спасибо, дедуня. За все спасибо.
Он крепко прильнул к матери, и прощальный поцелуй надрывно прозвучал в мягком комнатном воздухе, Мать с дедом проводили Виктора и Галину за калитку.
На околице приземлился самолет. Из него выбрались Атарбеков и Соловьев. Пилот снял с себя черный кожаный реглан, легко выпрыгнул из кабины на крыло, сошел на землю. Соловьев расправил онемевшие плечи, одернул гимнастерку под армейским скрипучим поясом, на котором висел в кобуре маленький браунинг, и, поглядев из-под руки на двух всадников, несшихся в намет по золотистому жнивью, залитому оранжевыми лучами заходящего солнца, сказал:
— Кажись, комбриг со своим ординарцем скачет.
Атарбеков, всматриваясь в верховых, поддакнул, и слегка горбоносое его лицо, обросшее смолистой бородой и широкими усами, посуровело, черные брови еще сильнее сдвинулись.
К самолету подъехали Демус и Петька Зуев, слезли с коней. Атарбеков поздоровался с ними. Соловьев также энергично стиснул руку комбригу, спросил:
— Как дела, Макар Николаевич?
— Все в порядке, товарищ комиссар, — басом ответил Демус. — Мятежники и белоказачья дивизия Крыжановского разгромлены.
Соловьев дотронулся до его плеча, сказал:
— Дело такое, Макар Николаевич. Ваша кавбригада, согласно приказу командарма, сегодня должна направиться по железной дороге в станицу Тимашевскую. Всех бойцов-казаков препроводите в Екатеринодар в запасный полк.
— Будет выполнено! — Демус взял под козырек.
Атарбеков положил ладонь на маузер.
— Пошли, товарищи.
Комбриг приказал ординарцу скакать за линейкой. Тот прыгнул в седло, помчался на дорогу. Навстречу ему бежало десятка три казачат.
— Вы куда, пострелята? — осадив коня, крикнул Петька притворно-грозным голосом.
— Поглядеть на отэ, — тараща глазенки из-под соломенного бриля и шмыгая вздернутым носом, нерешительно указал мальчуган на самолет.
— А… — добродушно протянул Петька. — Это можно.
Ребятишки бросились взапуски так, что, казалось, загорелась стерня[303] у них под босыми ногами.
Церковная площадь забита обозом, всадниками кавбригады 14-й кавалерийской дивизии, краснодольцами. У высокого тына стояла трехдюймовка[304]. На лафете[305] сидел Петька Зуев. Положив голову на гармошку, он как бы прислушивался к ее дыханию, и пальцы свободно выплясывали по перламутровым клавишам. Вокруг пушки плотным кольцом стояли кавалеристы. Гармонь в руках ординарца, как живая, заливалась переливчато, нежно. Петька гордо поднял голову, тряхнул черной шевелюрой и, растянув мехи на всю руку, дал полную свободу пальцам. Серые открытые глаза глядели вперед, задорно смеялись, подмигивали.
Конники не могли оторваться от него, упивались игрой…
Музыка утихла, и все перевели дыхание.
— А ну-ка, Петька, приударь такую, чтобы поджилки затряслись! — обратился к ординарцу краснощекий кавалерист.
— Давай гопака[306]! — раздались голоса.
Петька уселся поудобнее, улыбнулся и рванул гармонь так, что она, словно от боли, взвыла в несколько голосов. Мехи захлебывались, жарко дышали в сильных его руках.
На круг вышли Демка Вьюн и Виктор Левицкий, с подсвистом пустились в пляс. Бойцы в такт хлопали им в ладоши, прищелкивали языками, громко выкрикивали:
— Ой гоп, гопака! Гоп! Гоп! Гоп!..
Площадь постепенно заполнялась станичниками.
На поспешно сколоченную трибуну, где уже развевалось бригадное красное знамя, поднялись Соловьев, Атарбеков, Демус, Жебрак и Корягин.
Народ успокаивался. Впереди взрослых, почти у самой трибуны, на земле уселись ребятишки, притихли.
Жебрак выждал тишину, оперся руками на барьер, произнес громко:
— Товарищи казаки, иногородние! Разрешите митинг, посвященный освобождению станицы Краснодольской от разбойничьей шайки погромщиков, считать открытым!
Над тысячеголовой толпой затрещали аплодисменты, широкой волной покатились с конца в конец огромной площади.
— Урр-р-р-а-а! — раздалось в вечернем воздухе. — Да здравствует Ленин!
— Товарищи! — продолжал Жебрак. — Мы собрались сюда для того, чтобы еще раз заявить своим врагам, подлым наймитам англо-американской буржуазии, никакой пощады им не будет, если они добровольно не сложат своего оружия.
На него из-под ладони глядел босоногий старший сынишка Ропота — Гришатка в порванных штанах и рубашке. Потом все его внимание переключилось на Вьюна, сидевшего на Кристалле в ряду конников. Наконец он сильно потянул носом, сдвинул на затылок старую отцовскую папаху и, подойдя вразвалку к парнишке, с любопытством спросил:
— Это твое ружье, Дема?
