После боя под Краснодольской обоз и артиллерия кавбригады 14-й кавалерийской дивизии выехали из общественного леса, потянулись на юг. Жебрак обогнал повозки, пушки, пустил коня в галоп по гладко укатанному проселку.
На улицы высыпали станичники. Смотрели на обозников, на пулеметные тачанки, кавалерию. Казачата гурьбой бежали за ними, выкрикивали:
— Красные едут! Красные едут!
Бабы рассматривали красноармейцев.
На церковной площади, где уже не было виселицы, обоз остановился. Кухни расположились у заборов под тенистыми деревьями. Из труб повалил густой дым.
В прямой, как стрела, улице показалась колонна пленных, окруженных конниками чоновского отряда.
Виктор Левицкий въехал к себе во двор, отвел Ратника в конюшню. Мать встретила его на пороге сенец, бросилась на шею, и горячие слезы потекли ручьями. Виктор обнял ее, поцеловал и замер на мгновение.
Из хаты вышел Наумыч, остановился перед снохой и внуком, сказал:
— Не плачь, Параска. Слезами горю не поможешь.
В кухне Виктор отстегнул от пояса шашку и кинжал, повесил на гвоздик, забитый в стену, и, сев на стул, рассказал матери и деду о встрече с отцом.
— Да, — поправив прокуренные усы, протянул Наумыч, — горькому Кузеньке горькая и песенка.
— Я думал, — сказал Виктор с тоской, — что они перейдут к нам, но не тут-то было. И что сейчас с ними?
— Ах, голова, голова! — всхлипывала Мироновна. — Допрыгался, дотанцевался.
— Дело-то куда пошло! — опираясь узловатыми руками на заплатанные колени, проговорил Наумыч и, помолчав, сокрушенно вздохнул: — Да, да. Не мешай мешать. — Потом, идя в защиту сына, пояснил: — Он боялся Хвостикова. Вот и покорился. Да тут забирали не только служилых казаков, а скребли всех подчистую. Но душа моя чует — переметнется он до красных. — Глаза его остановились на внуке, голос прозвучал с новой силой: — А когда ты бежал тогда в окно из правления, так он пришел домой такой веселый!
Мироновна сидела у стола, тихонько плакала.
— Вы не очень убивайтесь за ними, мама, — сказал Виктор. — Что ж теперь. Чему быть, того не миновать.
— Ох, сынок, сынок! — тяжело вздохнула мать. — Как это трудно. Душа обливается кровью.
Наумыч присел на скамью, достал кисет, набил люльку табаком, закурил.
— Значит, ты теперь красноармеец, — обращаясь к внуку, многозначаще сказал он. — Это хорошо.
Мироновна посмотрела на старенькую черкеску сына:
— Ты бы снял эту одёжину.
— Да, да, — засуетился Виктор. — Мне нужно переодеться.
Мать вытерла слезы, накрыла стол.
Виктор разделся и, повесив черкеску на вешалку, сел за стол. Наумыч черпал борщ деревянной ложкой из миски, поглядывал на внука из-под широких бровей, думал: «Гарный казак! Но что с ним будет?»
Поужинав, Виктор шагнул в спальню. Кровать с высокой белоснежной постелью, на которой лежали горкой взбитые подушки с тюлевой накидкой, сразу напомнила ему Оксану. На душе стало нехорошо. Он задержал взгляд на матери, вынимавшей из гардероба темно-синюю черкеску, суконные штаны, рубашку со стоячим воротником и частыми пуговицами, праздничные сапоги, с раздражением, указав на комнатную обстановку, спросил:
— А почему она не забрала все это барахло? На кой черт оно мне нужно!
— Ей было не до барахла, сынок, — ответила мать и положила на диван одежду. — Она как ушла из дому, так и глаз не казала. Узнали мы с дедушкой от батька, что развелась с тобой. А потом люди донесли, что с Матяшом сошлась. И Дарья из-за них погибла.
Она ушла в кухню, прикрыла за собой дверь. Виктор быстро переоделся, заглянул в зеркало. На сердце тяжелым камнем лежала тоска. Он поднял взгляд на портрет Оксаны, висевший над кроватью. Оксана глядела на него с улыбкой и как бы говорила: «Вот мы снова чужие…»
Виктор не мог вынести этого взгляда. Он хотел сорвать портрет со стены, но… вдруг сел, сжав руками голову.
Дед внес оружие. Виктор подцепил шашку и кинжал на казачьем поясе и, поправляя кобуру с браунингом, опять взглянул на портрет Оксаны.
Наумыч любовался внуком, и в старческих морщинах, сеткой лежавших на его скулах, просияла теплая улыбка.
— Экой ты стал! — торопко промолвил он. — На енерала смахиваешь!
В сенях раздались чьи-то легкие шаги, на пороге появилась Галина.
— Витя дома? — спросила она у Мироновны.
— Дома, — ответила та, вставая. — А зачем он тебе?
— Да… я хочу ему что-то сказать, — с заминкой проговорила Галина и потупила голову.
— Зайди, — указала Мироновна на боковую дверь. — Он там с дедушкой.
Галина нерешительно вошла в спальню, поздоровалась. Наумыч поспешно удалился.
— Садись, — пригласил ее Виктор.
Галина села, начала смущенно:
— Оксана просила меня передать тебе, что не захотела жить с тобой потому, что ты ушел к красным.
— Я знаю об этом, — махнул рукой Виктор.
— Она теперь с Матяшом, — добавила Галина. — Жена его.
Виктор неловко улыбнулся и, пожав плечами, сел.
— Что ж, — сухо проговорил он. — Нам незачем толковать о ней. Ты вот что, Галя. Напиши Соне…
— Хорошо, — согласилась Галина, как бы догадываясь о чем-то. — Я обязательно напишу. Сегодня же.
— А ты от Гришки тоже ушла?
— Да, — кивнула Галина.
