— Мое, — с гордостью ответил Вьюн.
— А шабля?
— Моя и шабля.
— А леворвер?
— И револьвер мой.
— А ото шо за бутылочки на поясе?
— Это бомбы, — сказал Вьюн и принял величественный вид.
— А ты стрелять умеешь? — не отставал от него Гришатка.
— Брысь! — окрысился Вьюн. — Валяй отсюда!
Гришатка вобрал голову в плечи, засопел и, продолжая рассматривать оружие на парнишке, околесил его несколько раз и побежал к ребятишкам.
Жебрак закончил свое выступление и предоставил слово Соловьеву. Тот приблизился к барьеру, стал под развевающимся на резком ветру красным знаменем. Положив руки на поручень, он повел глазами по притихшим краснодольцам и после продолжительной паузы сказал:
— Товарищи! Недобитая в первые дни Октября русская контрреволюция бежала из Центральной России от карающего меча Красной Армии. Бежала на Дон и Кубань. Здесь она свила себе змеиное гнездо и, поддержанная англо-американской буржуазией, снова поднялась.
Виктор Левицкий находился среди красноармейцев, стоявших на площади вперемежку со станичниками, видел, что некоторые из них явно были недовольны речью комиссара, переглядывались меж собой, косились на Корягина, но не смели перечить говорившим, как было раньше, держали язык за зубами. Теперь никто и не помышлял открывать рот против Советской власти, но на душе, втайне да и в тесном своем кругу они ругали ее. Виктор хорошо знал их думку, зиркал на них из-под насупленных бровей, молча курил цигарку. Кое-кто обменивался с ним такими же взглядами, и в этих взглядах Виктор улавливал презрение, ненависть.
Оратор говорил о Советской власти, о Красной Армии, о коммунах, о взаимоотношениях казака с иногородним.
Клава Белозерова неожиданно появилась перед Вьюном, прижалась к стремени.
— Ой, Демушка! — улыбаясь, прошептала она. — И ты уезжаешь?
— Уезжаю, Клава. Воевать буду.
— Не забывай нас, пиши. Ладно? Я тоже напишу тебе.
— Хорошо.
— Ну, прощевай, Демушка! — Клава помахала ему и направилась к подругам.
Вьюн проводил ее задумчивым взглядом.
В кабинете начальника штаба IX Красной армии находились Левандовский и Балышеев.
Вошел Соловьев.
— Что нового? — спросил Левандовский.
— Наступление врага приостановлено, товарищ командарм, — начал докладывать Соловьев. — Мятежники в Краснодольской и белоказачья дивизия генерала Крыжановского полностью разгромлены. Сейчас кавбригада Демуса грузится в вагоны на станции Кавказская и к утру будет в Екатеринодаре. Атарбеков остался в станице.
В третьем часу ночи Балышеев, согласно распоряжению командарма, направил приказы по частям, усталый уехал домой. Машина мчалась по темной улице. Балышеев смотрел в окошко кабины. Вдоль пустых панелей чернели дома, сливались в сплошную стену.
«Фордик» вскоре остановился. Шофер повернулся:
— Назар Борисович, приехали.
Балышеев очнулся от забытья, проворно вылез из кабины и, войдя во двор, постучал в дверь дома. В коридоре раздались легкие шаги. Щелкнул засов, и в темноте показалась маленькая женская фигура.
— Это ты, Соня? — спросил Балышеев.
— Я, Назар Борисович, — ответила девушка едва слышным голосом.
Балышеев направился в небольшую освещенную спальню. Там за столом сидела Аминет. Из приоткрытых дверей комнат доносилось тихое, ровное дыхание спящих.
— А вы чего не ложитесь? — сняв фуражку, спросил Балышеев. — Уже четвертый час.
— Занимаемся, — прошептала Соня.
— Как дается наука, не отстаете?
— Нет, — улыбнулась Аминет.
— Но вы не перегружайте себя. — Балышеев слегка коснулся ее головы, с которой падали длинные черные косы с коричневыми лентами. — Спать, спать пора: на лекциях будете дремать.
У Балышеева две дочери. Аннушке шел девятнадцатай год, Любе — семнадцатый. Они, как только занялась заря, проснулись. Аннушка умылась, насухо вытерла лицо и руки. Щеки у нее горели свежим румянцем. Темные глаза, окаймленные густыми ресницами, светились живыми непотухающими искорками. Тут же, у столика, стояла и Люба, заплетая белокурые волосы в толстые косы. Соня и Аминет не были исключением из их маленького общества. Наоборот, они с первых же дней пребывания в этом доме сдружились с девушками, стали как родные.
Мать заглянула к ним и погрозила пальцем:
— Не шумите: отец недавно приехал.
Она потихоньку прикрыла дверь и удалилась на кухню.
— А что у вас сегодня вечером будет в институте? — тихо спросила Люба, оглядывая себя в трюмо.
— Какие-то артисты будут выступать, — ответила Аннушка и, помолчав, поинтересовалась: — А ты пойдешь со мной?
— Пойду! — вскрикнула Люба и в испуге прикрыла рот ладонью.
Вошли Соня и Аминет. Аннушка предложила им пойти на вечер.
— А наш хоровой кружок сегодня у вас будет выступать, — сказала Соня, и остановилась перед зеркалом.
— Так ты будешь петь у нас? — обрадовалась Аннушка.
— Да, — расплетая длинные косы, улыбнулась Соня.
Стенные часы пробили семь.
На стук в дверь Аннушка поспешила в коридор, повстречалась с Соловьевым.
— Дома отец? — спросил комиссар.
— Дома, — ответила Аннушка.
Соловьев скрылся за дверью в небольшой залик. Аннушка занялась примусом.
