Тачанка покатилась к хутору. За ней поскакали и конники. Орджоникидзе опустился на траву.
— Садитесь, поговорим!
Лаврентий тоже сел.
— Так что же случилось? — спросил Орджоникидзе и снова покосился на руки казака.
Лаврентий рассказал, что привело его сюда.
— Не хотелось мне горя своего другим показывать, — сказал он в заключение. — Негоже казаку раскисать перед братами. Через то и подался из хутора, с глаз людских.
Орджоникидзе с минуту сидел молча, устремив взор в степную даль, потом обернулся к Лаврентию, сказал:
— Верно, вам сейчас очень тяжело, больно. Отец остается отцом. Но не прячьтесь вы от людей, не подвергайте себя чертовски жестокой пытке.
Лаврентий притих, задумался, затем как-то весь преобразился вдруг и спросил:
— А скажите, товарищ Серго, вы когда-нибудь бачили Ленина?
— А как же, видел неоднократно, — словоохотливо заговорил Орджоникидзе. — Разговаривал с ним, как вот с вами разговариваю.
Лаврентий вздохнул:
— Це б то вам посчастливело.
— В чем? — не понял Орджоникидзе.
— Ленина бачили, балакали с ним… Мне б хоть краешком ока поглядеть на него.
— Вот закончится война, — сказал ободряюще Орджоникидзе, — побываете в Москве и, как фронтовик, попадете на прием к Ленину.
— Оно, конечно, могет и так статься, — промолвил раздумчиво Лаврентий.
Они спустились с кургана и направились к хутору.
Прощаясь с Лаврентием у штаба 3-й Отдельной казачьей кавбригады, Орджоникидзе спросил:
— Василия Ивановича Черноуса знаете?
— Председателя Приморско-Ахтарского ревкома? — спросил Лаврентий.
— Да.
— Як же не знать?
— Разыщите его, — попросил Орджоникидзе. — Пусть ко мне зайдет.
Через несколько минут Василий Иванович вместе с женой явился к Чрезвычайному комиссару.
— Немедленно отправляйтесь в Приморско-Ахтарскую, — сказал ему Орджоникидзе. — Как председателю ревкома, вам надлежит заняться восстановлением революционного порядка в станице.
Феодосия Тихоновна стояла тут же в полном своем кавалерийском обмундировании. Загорелая и обветренная, она больше теперь походила на мужчину. Василий Иванович указал на нее, спросил:
— И помощницу можно с собой забирать?
— Обязательно! — весело ответил Орджоникидзе.
Василий Иванович подмигнул жене:
— Слышишь, мать! Хватит тебе шашкой махать.
— Слушаюсь, товарищ начальник! — шутливо козырнула Феодосия Тихоновна.
К Воронову прибежал запыхавшийся казак из сотни Левицкого, воскликнул:
— Товарищ комбриг, вас племянник гукае[527]!
— Какой такой племянник? — опешил Воронов.
— Не знаю. На том берегу, у белых. Кажись, офицер.
Воронов, озадаченный этой вестью, немедля отправился на берег Гречаной Балки, где залегли цепи казаков, наблюдавших за противником. И в самом деле, по ту сторону реки, в лозняке, стоял высокий офицер в светлой черкеске и серой каракулевой папахе. Ни белые, ни красные не стреляли.
Комбриг остановился на углу кирпичного дома, крикнул:
— Кто меня звал? Я — Воронов!
Офицер посмотрел на него в бинокль, откликнулся:
— Здравствуй, дядя! Не узнаешь? Иван Воронов.
— Теперь узнаю, — ответил комбриг. — Что надо тебе?
— Голову твою, — нагло выкрикнул племянник, — чтоб родню свою не бил.
— Вот как! — сказал комбриг. — И много вас там, родни моей?
— Да все три племяша: я, Никита и Митрофан, — ответил офицер. — Под Ольгинской на тебя охотились, хотели в плен взять.
— Чего ж не взяли? Кишка тонка?
— Да ты прыткий дюже. Но все равно ты от нас не уйдешь!
Офицер махнул рукой и мгновенно скрылся в лозняке. Белогвардейцы открыли сильный винтовочный огонь. Комбриг метнулся за угол дома. В свою очередь красноармейцы принялись палить по противнику. Коммунистический отряд и рота Приуральской бригады заняли позиции у моста. Кавалерия сосредоточилась на северной окраине хутора. Батареи были начеку, и жерла пушек грозно глядели в сторону противника.
Винтовочная и пулеметная перестрелка нарастала… Чтобы не дать белогвардейцам возможности захватить инициативу в свои руки, красные пехотинцы ринулись на мост. Их сек губительный огонь, но они, перепрыгивая через тела убитых и раненых, с неумолкаемым «ура» стремительно неслись к левому берегу. Стрелковой роте Перевертайло удалось закрепиться на небольшом плацдарме, и, хотя сам командир был тяжело ранен в голову и вышел из боя, стрелки отбили несколько контратак противника, не отдали ни пяди занятого участка. Под прикрытием их огня на левый берег перебрались Коммунистический отряд и Приуральская отдельная бригада. Плацдарм быстро расширялся. Огрызаясь, белогвардейцы все дальше отходили от реки на юго-запад, а тем временем через мост хлынули кавалерийские части, двинулась артиллерия красных.
Сосредоточив свою бригаду под горой, Воронов решил произвести рекогносцировку местности. Он пробрался к высоким подсолнухам, росшим плотной стеной на изволоке у Ангелинского ерика[528].
