Виктор был уже дома. Поставив Ратника в конюшню, он крепко обнял мать, долго целовал ее в шершавые губы. Мироновна не могла слова вымолвить от радости.
Во двор набежали соседи. Ребятишки окружили Виктора, заглядывали ему в лицо, щупали оружие. Женщины всхлипывали, вытирали слезы. Мироновна, припав к груди сына, вдруг разрыдалась:
— Витенька, дедушку нашего убили. Нет его, нет, сыночек!
— Знаю, маманя, — глухо вымолвил Виктор.
В распахнутые ворота въехал Лаврентий. Мироновна от неожиданности всплеснула руками, воскликнула растерянно:
— Ой, лышенько! Видкиля ты взялся?
Лаврентий слез с коня, прижал ее к себе.
— Не ждала, Паша? А я тут. Ну, успокойся, пойдем в хату.
В кухне Виктор жадно вдохнул запах родного крова: дух выпеченного хлеба, кваса, сушеных и свежих груш и яблок. Здесь, как порывистый ветер, прошумело его детство. Здесь он вырос и возмужал, познал первые радости и горе. Все здесь было знакомо и дорого, все живо воскрешало в памяти прошлое. На глаза невольно набежали слезы, а лицо светилось счастливой улыбкой. Обернувшись к отцу, он сказал дрогнувшим от волнения голосом:
— Батя, а ведь мы снова дома! Просто не верится.
Лаврентий нерешительно переступил порог, судорожно сжал эфес шашки. Его взгляд остановился на отцовской люльке, лежавшей на подоконнике.
— Батько! — прошептал он, и губы задрожали от душевной боли. Он схватил люльку, прижал к сердцу. — Бедный мой батько!.. Загубили тебя катюги!..
Мироновна притронулась к его руке.
— Горько, Лавруха. Ох как горько! Да шо ж теперь делать? Не вернется наш дедусь, царство ему небесное.
Лаврентий бессильно опустился на скамью.
— Знаю, ничего не сделаешь. А вот душа разрывается. Слава богу, что ты, Паша, в живых осталась.
Виктор, увидев в печи пирожки с мясом, потянул носом:
— Ох и вкусно ж пахнут!
Мать засуетилась:
— Что ж это я стою… Зараз соберу вам поесть. — И начала быстро накрывать стол.
Отец и сын сняли с себя оружие, повесили у двери, умылись.
В дверях показалась Молчуниха, низко поклонилась.
— Час добрый, Лавруха. И… и Витя тоже дома… Пришла проведать вас.
— Спасибо, Меланья Аристарховна, что не позабыли, — усаживаясь за стол, ответил Лаврентий.
Молчуниха вдруг шлепнулась на колени перед ним и, умоляюще глядя ему в глаза, заголосила:
— Лавруха, заступись за меня! Мой же Федот вызволил твою Параску, когда Гусочка хотел убить ее.
Лаврентий испуганно взглянул на жену:
— Как?.. Неужто правда, что поганец Гусочка руку на тебя поднимал?
— Правда! — тяжело вздохнула Мироновна. — Хвостиков поставил того Гусочку атамановать. Натерпелись мы от него лиха.
— Ты, Меланья Аристарховна, не беспокойся, — промолвил Лаврентий. — С бабами большевики не воюют. Тебя никто не тронет.
— Добрый ты человек, Лавруха! — снова поклонилась Молчуниха.
— Ну, квит, — прервал ее Лаврентий. — Мы еще встренемся, потолкуем, а зараз, бачишь, какая тут стория. Свои дела… Только прибыли.
Молчуниха вытерла глаза, проговорила:
— Я пойду… — Она постояла еще с минуту, грустно добавила: — А наш Гриша помер… Схоронили мы его тут на кладбище… Прощевай, Лавруха.
— Прощевай, Меланья Аристарховна, — ответил Лаврентий.
Церковная площадь запружена войсками и жителями Краснодольской. У братской могилы — глубокая яма.
Сюда, на свежий холм земли, Жебрак, Воронов, Демус и Ропот принесли на плечах гроб с телом Корягина. Люди обнажили головы, наступила скорбная тишина.
Жебрак остановился перед своим погибшим другом и срывающимся от волнения голосом обратился к бойцам и станичникам:
— Дорогие товарищи, красноармейцы! Сегодня пал геройской смертью наш боевой товарищ, славный большевик Петр Владиславович Корягин. Он сражался за счастье трудового люда, за Советскую власть и всего себя без остатка отдал великому делу…
Аншамаха, слушая комиссара, все еще не верил, что Корягина нет в живых. Вспомнилось ему, как на этой самой площади он, Аншамаха, «гулял» на банкете, устроенном Хвостиковым в честь избрания атамана станицы, как потом с Перевертайлом выкрал начальника штаба «армии возрождения России», как уходил по краснодольскому полю от погони хвостиковцев…
Рядом с Аншамахой стоял Василий Норкин, нервно мявший в руках баранью шапку. Плечи его были низко опущены, будто придавлены каменной глыбой.
Краснодольские девчата, окружив плотным кольцом Аннушку, Аминет, Соню, Марьяну и Галину, поглядывали сквозь слезы на рыдавшую Елену Михайловну, которую поддерживали под руки Виктор Левицкий и Шкрумов.
Жебрак склонил голову, отдавая последний долг Корягину, промолвил сдавленным голосом:
— Так пусть же будет пухом сырая земля тебе, дорогой Петр Владиславович, наш друг и товарищ. Прощай! — Он медленно отошел от могилы, стал около Левандовского и Воронова.
Елену Михайловну подвели к гробу, пахнущему смолистой сосной. Обезумевшая от горя, она упала на колени перед телом мужа, припала губами к его высокому холодному лбу, закричала в горестном исступлении:
— Петенька, родимый! Встань!
Над толпой пронесся единый тяжелый вздох.
