— Может быть, именно с этой целью владыка и послал Делавериди в Москву? — заметил Жуков.
— Все возможно, — согласился Забелин.
Лихачева насмешливо скривила губы:
— Когда костер гаснет, от него только едкий дым идет. Так и от нашего владыки…
Жуков случайно взглянул на портрет, висевший на стене, воскликнул с приятным изумлением:
— Господа, да это же мой бывший командир! Честное слово, он! Я у него служил в дивизии… генерал Пышный.
На улице Соборной[601], у перекрестка с улицей Котляревского[602], в обширном дворе с несколькими домами, тонувшими в пышной зелени фруктового сада, находилась резиденция епископа Иоанна. Некогда это подворье принадлежало богатой купчихе, после ее смерти оно было передано по завещанию Лебяжскому монастырю. Иоанн занимал дом из пяти комнат, переименованных в кельи. Вместе с ним здесь же жили келейники Борис и Артемий, горький пьяница-повар — отец Анатолий и казначей — отец Геннадий.
В трех изолированных комнатах того же дома размещалась и епархия.
Дряхлый, восьмидесятилетний владыка, широко расставив отечные ноги, сидел в глубоком кресле, откинувшись на спинку и положив на подлокотники выхоленные, мягкие, как подушки, руки. Он только что приехал из собора, где правил обедню, присел отдохнуть и задремал. Мягко ступая по персидскому ковру, закрывавшему весь пол комнаты, к епископу подошел Борис, молодой рослый келейник, и тихо доложил:
— Владыка, трапеза уже готова.
Келейники усадили владыку на приготовленный для него стул, и сами уселись рядом: Артемий — одесную[603], Борис — ошуюю[604]. Сотворив молитву, они начали есть. Отец Анатолий налил себе в большую рюмку водки, выпил, крякнул и, понюхав корочку хлеба, принялся за еду.
В прихожей громко прозвенел звонок. Артемий выбежал на крыльцо и, возвратись, сказал:
— Владыка, к вам председатель церковного совета поп Ратмиров.
Епископ недовольно махнул рукой:
— Пусть подождет в прихожей!
Артемий вышел, передал священнику слова владыки и снова вернулся в столовую.
— Зачем он пришел? — спросил епископ.
— Видимо, насчет встречи викария, — отозвался отец Г еннадий.
— А я уже распорядился! — скрипуче промолвил епископ. — Чего тут еще добиваться?
Отец Анатолий налил себе вторую рюмку, сказал заплетающимся языком:
— Многие отцы обижаются на вас, владыка, что вы не включили их в список встречающих.
— Пусть обижаются! — раздраженно бросил епископ. — Будет так, как я приказал! — Швырнув вилку на тарелку, он встал из-за стола и, направляясь в зал, распорядился: — Пригласи его, белец[605]!
Артемий направился в прихожую, но попа Ратмирова уже не было там — ушел.
— Негодник! — тяжело опускаясь в кресло, гневно прохрипел епископ. — Он, видимо, затем и приходил, чтобы разволновать меня.
— Не обращайте на него внимания, ваше преосвященство, — посоветовал отец Геннадий. — Это злодей, провокатор. В прошлое воскресенье у себя в церкви произносил проповедь. Уж так говорил, так говорил, передают, инда[606] у всех прихожан слезы проступили…
— О чем же это? — спросил епископ.
— Будто бы о еретиках, — ответил отец Геннадий. — Сказывают, намекал на ваше отступничество и неправильное толкование канонов. А вообще, такие попы, как Ратмиров и Пенязь-Забелин, в тесном своем кругу называют вас просто раскольником.
— Сами они раскольники! — вспыхнул от возмущения Иоанн, затрясся всем телом. — Они толкают меня на преступление, зовут против новой власти, а я хочу жить мирно! Забыли они призывы всевышнего: «Перестаньте делать зло; научитесь делать добро; ищите правды; спасайте угнетенного; защищайте сироту; вступайтесь за вдову!»
Отец Анатолий промычал:
— Другое запомнили они: «Перелом за перелом… око за око, зуб за зуб…»
Не слушая его, епископ продолжал:
— Апостол Павел в своем послании к римлянам писал: «Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от бога; существующие власти от бога установлены! Посему… противящийся власти противится божию установлению!..»[607] — Он встал и медленно пошел в спальню.
Угасала вечерняя заря. Дневная жара спадала.
У главного входа в Красный собор[608] собралось духовенство города. Шли сюда и горожане: одни из простого любопытства, чтобы увидеть нового викария; другие, особенно перезревшие мещанки, узнав, что ему всего тридцать шесть лет, решили проведать, каков он собой: хорош или дурен…
Из coбopa вынесли кресты, хоругви, иконы, зажженные фонари, и шествие, возглавляемое Гангесоном, направилось на Борзиковскую улицу[609] и, пройдя через «Триумфальные ворота»[610], потянулось на вокзал.
Среди попов и монахов оказался и Жуков. На нем так же как и на всех «святых отцах», — черная ряса и колпак, в руках деревянный крест с распятием. Он шел рядом с Забелиным. За ним грузно вышагивал здоровенный монах с черной окладистой бородой и длинными патлами, падавшими на широкие плечи. Это был архимандрит Дорофей, игумен Черноморской Екатерино-Лебяжской общежительной[611] пустыни. За Дорофеем поспешал низенький поп Ярон из того же монастыря.
С Гангесоном поравнялся священник Столяревский, украдкой спросил:
