– Нет. Я ненадолго. Хотел посмотреть, что за новая блажь. Что ж, он растёт на глазах. Сначала катьонте, теперь актриса. Ещё десять лет – и дорастёт до своей жены. Ты ведь знаешь, что он женат? – спросил Пулат.
С ужасом, спрятанным за беззаботной улыбкой, она смотрела на него. Конда становился неуловимо похожим на отца, когда его лицо принимало такое же жёсткое, будто хищное выражение, какое было на лице Пулата, сухом, чисто выбритом, загорелом, с чёткими чертами. Он сказал, что отцу за шестьдесят, но Пулат не выглядел стариком. Мужчина в годах, умеренный в еде и не избегающий движения. Некрупный, подтянутый, без старческой неуверенности в движениях, сухой, как и Рейделл, которого он отправил наружу, с обманчиво рассеянным взглядом, который на миг цепко останавливался на предметах, чтобы сразу же снова смягчиться.
Пусть рассматривает. Аяны тут нет. Перед ним стоит Ондео.
– Я знаю, кир, – почти совсем не фальшиво рассмеялась она, слегка поводя плечом. – Не страшно. Я готова делиться!
– Садись, – сказал он, нахмурившись, и Аяна покорно присела на диванчик, еле переставляя одеревеневшие ноги. – Ты, наверное, уже поняла, с кем ты связалась. Твоё имя полощут во дворце и среди кирио. Если вдруг вода станет мутной, или хотя бы коснётся ног его жены или нашего рода – тебе не жить. Ты поняла?
Аяна кивнула, внутренне содрогаясь.
– Ну, на этот раз обойдётся хотя бы без выкупа, – хмыкнул Пулат. – Судя по его расходам, ты не так дорого ему обходишься.
Аяна судорожно накрыла рукой кольцо. Пулат оглядывал её с каким-то презрительным вниманием, и она вдруг представила, как он, сидя за письменным столом, поднимает взгляд, а может, и не поднимает вовсе, на вызванного камьера, и отдаёт распоряжение... "Отведите к нему жену...". Как он, ухмыляясь, говорит Конде, её Конде, пьяному, потерявшему корабль и надежду, грязному, небритому, – "Иди. Наверху твоя жена. Твоя Айи".
Её передёрнуло от омерзения и гнева, и в последний момент она нечеловеческим усилием воли продолжила это движение, потанцевав плечами.
– Кир щедрее, чем... многие, – пропела она, глядя, как разгораются вокруг Пулата небольшие, едва заметные багровые язычки. – Кир Пай желает ещё что-то? Может быть, кир Пай желает посмотреть... представление?
Её трясло всё сильнее, и скоро это станет заметно. Пусть уходит! Прочь! Она кричала про себя так яростно, что лицо запылало, а в горле встал жёсткий комок. Уходи!
– Я увидел достаточно, – сказал Пулат, внимательно оглядывая её ещё раз. – Но я ещё присмотрюсь к тебе. Посмеешь лезть в его отношения с женой или уронить репутацию рода – тебе конец. Желаю приятного вечера. Прощай.
Он шагнул наружу, хлопнув дверью.
– Сенкено ксейла. Паде!
Аяна стояла у двери, и её била крупная дрожь. Верделл слетел с лестницы, чуть не упав, и схватил её, обнимая, прижимая к себе.
– Пустоголовая дура, – сказала она наконец.
– Кира... Аяна, ты...
– Нет-нет. Это хорошо, – сказала Аяна, выдыхая и прижимаясь щекой к его груди. – Это прекрасно. Он не узнал меня. Он видит меня второй раз, и второй раз он видит не меня. В первый раз он увидел ободранную замарашку, грязную, окровавленную. Теперь он увидел Ондео. Не хватало ему ещё увидеть, как Конда целует Анвера.
Она расхохоталась, не чувствуя ни капли веселья.
– Пойдём, допьём бутылку и ляжем спать.
– Я уже допил, – сказал Верделл. – Там оставалось немного, и я сидел у лестницы... И слышал всё. И не мог помочь тебе.
Аяна выдохнула и села на ступеньки.
– Всё в порядке, – махнула она всё ещё слегка дрожащей рукой Вараделте, которая высунулась из своей комнаты. – Верделл, у меня в голове каша.
– Надеюсь, без изюма, – передёрнулся Верделл.
– У тебя хватает сил шутить?
– Ничего не случилось. К тебе пришёл не надсмотрщик с бичом, способным вынуть глаз из глазницы, а Пулат, который даже не узнал тебя, – сказал Верделл, присаживаясь рядом с ней на ступеньку. – Иди сюда, положи голову мне на плечо и посиди так. Тебя трясёт.
Аяна закрыла глаза и уронила голову ему на плечо.
– Он какой-то хищный. У него в повадке есть какая-то хищность, которая заставляет меня цепенеть.
– Да. Меня тоже. Я, конечно, убеждаю себя и тебя, что он не страшный, но меня в детстве от него мурашки пробирали. Хорошо, что ты выбежала к нему, а не я. Меня бы он узнал.
– Да ни за что.
– Он узнал бы. Я не окровавленный и не грязный, хоть и подрос. Он не заработал бы состояние и не вернул бы имя после того скандала с киром Кондой, если бы был невнимателен. Видимо, превращение из замарашки в дорогую синеволосую актрису даже ему задурило голову. Слушай, а что ты кинулась так? Кир Конда через неделю только приедет.
– Просто сыграла эту песню, которой мы друг друга зовём. Вспоминала его. И тут дверь открывается. Верделл, погоди. О чём он говорил? – Аяна перебирала в памяти фразы Пулата. – Какой выкуп? Он сказал, что я недорого обхожусь Конде.
– Конечно, недорого. Все расходы – на Анвере. Что за выкуп?
– Он сказал... Как же... на этот раз хоть без выкупа обойдётся... Он растёт на глазах. Сначала катьонте, потом актриса. Какая катьонте?
