– С выкупом? – удивился Ирселе. – Выкуп... безумного кира... А! Полагаю, ты про ту давнюю историю. Кроме неё, ничего не припоминаю.
– Давнюю?
– Давнюю, если я правильно понимаю, о какой ты истории. Да, было дело, но скандала не было, замяли. Откуда у тебя вообще эти сведения? Этой истории уже лет десять. В доме её и помнят только что Шу и Вилмета, ну и Прото.
– И ты? Расскажешь?
– Да, и я. Послушай, Анвер, только не болтай. Думаю, лет немало прошло, поэтому рассказать я могу, только если ты поклянёшься, что никому о ней слова не скажешь. Никому. Ни одного. Я очень дорожу своим местом.
– Клянусь, что каждое слово, сказанное тобой, останется лишь в моих ушах, – сказала Аяна, поднимая ладонь. – Так пойдёт или кровь надо?
– Принимаю твою клятву, – сказал Ирселе. – Была дурная, очень дурная история. Тут была девушка катьонте. Одна из горничных, совсем юная. Тендре. В общем, кир её... Да. Он не раз к ней ходил. Его там и поймали. Через окно к ней лазил.
Аяна ехала, цепенея. Она слышала каждое его слово и не слышала ни одного. Они звенели в её ушах, как монеты, рассыпанные на мостовую в гулкой арке. "Я что, окон собственного дома не знаю?"
– Её попечитель это узнал и потребовал выкуп за её честь. Ему заплатили сверх запрошенного, и он отступился, но девушка через какое-то время наложила на себя руки, не вынеся позора.
Копыта Ташты глухо стучали, мягко опускаясь на мостовую. Брусчатка сменилась булыжниками, и Аяна осадила Ташту на медленный шаг.
– Почему ты молчишь? – спросил Ирселе.
– Ирселе, а ты уверен, что история правдивая?
– Я сам там присутствовал, – пожал плечами Ирселе. – Когда кира застали в её комнате. На тот момент я уже около трёх лет работал... Мне было восемнадцать, а киру – двадцать. Все были потрясены. Вилмета год после этого не могла прийти в себя. Тендре была очень милая, её все любили. Были даже разговоры, что она замуж собиралась. Девушкам её положения редко так везёт – быстро выйти замуж, служа в доме. Их и не видит никто.
– Ты точно говоришь о кире Конде?
– Да. О ком же ещё?
Аяна замолчала и ехала молча довольно долго. Липкий холодный кисель плескался в животе, густея и поднимаясь к горлу. Пальцы и губы начали неметь.
– Кэтас, Ташта, – прохрипела она, спрыгивая и сгибаясь над какой-то канавой.
– Ты принимаешь это слишком близко к сердцу, – сказал Ирселе, когда Аяна забралась обратно на Ташту. – Молодое тело своего требует, тебе ли не знать. Некоторым сложно бывает удержаться, даже если девушка против.
– Она была против? – прохрипела Аяна, вцепляясь в гриву Ташты.
– Насколько я могу судить по тому, что видел и слышал, она была в ужасе от того, что он пришёл. Вряд ли это было напоказ, потому что крики начались ещё до того, как мы обогнули дом.
– Крики?..
– Да. Она кричала – не подходи, не касайся... Анвер, мне не очень хочется вдаваться в подробности. Мы все тогда были молоды и горячи. Это дело былое.
– Кэтас, Ташта... – пробормотала Аяна. – Аллар...
Вонючая канава под ногами источала такой омерзительный смрад, что Аяна пошатнулась.
– Эй, эй, приятель! – воскликнул Ирселе, спрыгивая со своего гнедого. – Смотри, не нырни. Сестра потом не отстирает!
– У нас прачка ходит, – просипела Аяна. – Спасибо.
– Так вы у кирио?
– У актрисы, – сказала Аяна, вытирая рот носовым платком и радуясь хоть какому-то повороту этого тошнотворного, невыносимого разговора, что привёл её к отвратительной гниющей яме, в которую она теперь падала.
– Вы работаете у актрисы безумного кира? – изумился Ирселе. – Тогда понятно, что ты ищешь Арчелла. По какому вопросу-то?
Аяна подняла на него глаза, пытаясь нащупать хоть одну целую мысль, но они были не то что усечёнными. Они были разбиты на мелкие осколки, и осколки эти будто были в её немеющих губах, пальцах и в животе.
– Инни, Ташта, – сказала она, забираясь на спину гнедого со столбика и судорожно вцепляясь в верёвочный ошейник. – Инни.
– Приехали, – наконец сказал Ирселе. – Пойдём, нам сюда.
Он завёл Аяну в арку, провёл по лесенке, потом по переходу между домами через помещение, напоминающее сеновал. Спустился по ещё одной лесенке, указал рукой в тёмный коридор, освещённый лишь крошечным слуховым окошком:
– Туда.
Ирселе постучался в одну из дверей, потом ещё раз, и на пороге возник зевающий всклокоченный Арчелл. Он вглядывался в темноту, потом дёрнулся.
– Прости, кира! – метнулся он за камзолом.
– Я Анвер, – сказала Аяна устало. – Ирселе, спасибо, что проводил. Прости, что разбудил.
– Арч, я бы и рад поболтать, но я спать хочу, – сказал зевающий Ирселе, разворачиваясь. – Разбирайтесь сами. Спокойной ночи.
Аяна прошла в каморку, тёмную, освещённую косыми лучами лун через небольшое окно.
– Кира, что случилось?
Он высекал искру, роняя кресало, потом выпрямился со свечой в руке.
– Кира?
– Я не могу тебе сказать. Я узнала то, что выжигает меня изнутри, но я связана клятвой, Арч, – сказала Аяна, глядя на пламя. – Ты не знаешь, что Вилмета говорила про судьбу? Она сказала, кто-то отвечает при жизни, а кто-то после смерти.
Арчелл нахмурился, соображая, потом посмотрел на Аяну.
– Это ты о чём, кира?
