Грубый плащ, сжатый в кулаках, покалывал ладони. Попечитель Тендре наверняка ещё и не хотел расставаться с деньгами, которые получил за её "осквернение" киром Пай, отдавая их Арчеллу. Интересно, кто был этот подонок? Дядя? Брат? Дальний родственник?
– Арчелл, как ты считаешь, если мужчина любит женщину, но она уже не так... клятое слово! При чём тут вина? Не так невинна, как это полагается, может ли он отказаться от выкупа и жениться, не получая денег от её родни?
– Может, – хрипло пробормотал Арчелл. – Если успеет...
Аяна закрыла глаза. Мозаика сложилась. Запрос на брак могут подтверждать месяцами. У неё не было этого времени, но она была юной, и она была в отчаянии, как и Арчелл. А Конду считали бесплодным... Связь с киром порицается, а уж связь сразу с двумя мужчинами...
Она шагнула к Арчеллу, встала перед ним на колено и обняла его.
– Не переживай, – сказала она, потому что он дёрнулся всем телом. – Я падаю в обморок. Поддержи меня, а я поддержу тебя, Арч.
Он вскочил, отстраняясь, и схватил её руки.
– Прости меня, – сказала Аяна, вспоминая свои злые слова в экипаже. – Я думала, ты осуждаешь меня за то, что я родила вне брака и ещё посмела отказаться считать себя порочной.
– Я не осуждал. Это терзало меня. Я проклял себя за свою слабость. Ты вела себя так, как должен был тогда вести себя я. Ты отказалась считать себя осквернённой, кира. Ты просто отказалась играть по этим правилам, из-за которых погибла моя любимая. А потом ты открыла дверь и сказала – "зови меня Ондео"... Я с радостью ушёл бы с ней в лейпон, приди она за мной.
– Прости. Прости меня. Я не знала.
– Я мучился, не имея возможности никому ничего рассказать. Как ты...
– Я поклялась не верить ни единой лжи о нём. Арч, почему ты спишь тут? Эта кровать воняет, а на стенах какие-то подозрительные пятна. У тебя же есть комната в доме Пай. Почему не там, конечно, ещё могу понять, но ведь у нас есть свободные комнаты внизу.
Арчелл резко отвернулся к окну, и Аяна почувствовала, что у неё горят уши.
– Прости, – сказала она. – Я пойду.
– Я провожу, кира. Тут по ночам опасно.
Зимняя прохладная ночь смыкалась за их спинами, когда они ехали по щербатой мостовой от небольшой конюшни на окраине Ордалла, каждый в своих мыслях.
– Знаешь, Арч, – сказала Аяна, снимая бороду у дверей гостевого дома Нелит, – я сегодня была на волоске от очередной ошибки. Когда я уже перестану попадаться на одну и ту же удочку, доверяя чужим словам о нём? Я чуть не стала клятвопреступницей, понимаешь?
– Кто вообще сказал тебе это?
– Пулат. Он хотел задеть меня, и даже, наверное, не представлял, как хорошо ему это удалось. Пустоголовую дуру-актрису это бы так не поддело. Он говорит о Конде, как... Как о несмышлёном ребёнке. "Растёт на глазах. Лет через десять дорастёт до жены". Он даже сказал, – посмеешь лезть в отношения с женой... Он его вообще, что ли, всерьёз не воспринимает?
Она стояла, нахмурившись, вспоминая, как Конда сердито стиснул её руку, уводя от Эрланта, который назвал их с Аяной детьми. Пулат тоже смотрел на него, как на капризное дитя! Почему?
– Пулат не прощает слабостей, – покачал головой Арчелл. – Он не знает сострадания. Он всегда говорил, что закон есть закон, а правила есть правила. Думаю, ему проще считать кира Конду несмышлёным ребёнком, чем признать, что не смог воспитать из него ответственного, понимающего свой долг человека.
Аяна попрощалась с ним и шла к себе в раздумьях. Как можно вырастить из яблони, к примеру, дуб? Как можно превратить стекло в воду, огонь – в скалу? Хотя Конда как-то превратил ведь её кота в поросёнка. Но это лишь бумаги! Синий парик и дорогой халат Фадо сделали из замарашки с Венеалме актрису, и это – лишь одежда. Ригрета говорила, что все кирио – просто люди, одетые чуть дороже. Ну ладно, не чуть... Платье за пятьдесят золотых, которое нельзя стирать!
– Кира, ты узнала? – высунулся Верделл из мужской половины, знатно напугав её.
– Ох. Не делай так! Да. Это не касается Нелит. Верделл, я связана. Не могу рассказать, но это касается кира Конды. Ты не представляешь, что я пережила за эти часы. Моя вера чуть не умерла, но в последний миг воскресла. Я вымотана. Иди тоже спать, хорошо?
Камин, окружённый тёплым свечением догорающих углей, тихо потрескивал, навевая сон. Аяна лежала, глядя на потолок, и пыталась представить Пулата в молодости. Какой он был, когда впервые женился? Он выпускал жену гулять в парк? А Лиунар? Какая она была? Ей было шестнадцать, а ему – хорошо за тридцать, и он построил ей качели. Любил ли он её, или сделал это, потому что о жене принято заботиться? Или это она сама попросила?
Мысли кружились в голове, и камин потрескивал, согревая. День уплывал в прошлое, скрывавшее от неё ответы на вопросы, выплеснутый с лоханью мыльной воды в сточную решётку купальни, закованный в каменный подземный коридор до того момента, как море примет его в свои необъятные воды.
Спину ощутимо грело горячее тело. Аяна спросонья замерла, боясь поверить счастью, потом повернулась.
