– Она моя жена, ты, подонок! – заорал Конда, пинком распахивая дверь. – Что ты делаешь тут с моей женой?!
Аяна открыла глаза.
Полла! Далгат Полла!
– А ну говори, зачем вломился к моей жене? – орал Конда, вцепившись в борта его камзола. – Отвечай!
– Это... Это какая-то ошибка! – пролепетал Полла. – Я... Я думал...
Он судорожно оглядывался на Аяну, сидящую на постели, и она закрыла лицо руками, ужасаясь происходящему и одновременно пытаясь не рассмеяться. Что он творит?!
– А ну пойдём поговорим, – прорычал Конда. – Пошёл! Мерзавец!
Он вытащил Поллу за дверь, и Аяна метнулась за ними, прижимаясь к ней ухом и отчего-то вспоминая Като.
-...что это Ондео! – воскликнул Полла.
– Ты вломился к моей жене! Ты ответишь за это! Выметайся! Мне нужно перекинуться парой слов с Пулатом... Если ты что-то ляпнул про Ондео при моей жене – тебе конец, ты понял?
– Прошу! – взмолился Полла. – Только не Пулат! Я всё сделаю, только не говори ему, кир Пай! Он разрушит мою жизнь!
– Ты сам разрушил её, Полла! – воскликнул Конда чуть тише. – Твоя репутация давно висит на волоске. Ты слышал, из какого рода моя жена. Когда ты сейчас вломился туда, наверх, и напугал мою любимую, ты подписал себе приговор. Пощады не будет! Прощайся с репутацией!
Хлопнула входная дверь, и Аяна бросилась к окну. Конда, почему-то слегка прихрамывая, спешил к воротам, а за ним бежал, хватаясь за грудь, кир Далгат. Наконец у самых ворот они остановились, и после недолгой, но горячей беседы с резкими взмахами рук и хватанием за вихры Далгат удручённо побрёл за ворота, а Конда широкими шагами понёсся в дом.
– Конда, у тебя нога болит? – встревоженно кинулась Аяна к нему. – Ты хромал!
Конда подхватил её на руки, отчего внутри всё перевернулось от счастья, и покружил.
– Нет. Нет. Айи, ты изумляешь меня. К тебе в спальню вломился чужой мужчина, а ты беспокоишься за мою ногу.
– Но...
– Далгат не молод. У меня не было цели загнать его до смерти. Он и так выматывается, удобряя девять молодых побегов и вспахивая и окучивая два поля. Довольно смело с его стороны было замахнуться ещё и на третье, с синими цветами, напоминающими отражение неба. Вообще не понимаю, как он себе это представлял.
Он положил её на кровать, взял вино и сел рядом, стряхивая сапоги.
– Так ты самого начала знал... Но какова цель?
Конда поцеловал её, протянул стакан и улыбнулся.
– Печатный станок. Мне был нужен доступ к его станку. Ты собралась, наверное, переписывать вашу с Шако учебную книгу? Тебе не придётся этого делать. У меня ещё есть планы на его станок. Свою мастерскую создать можно, но для этого нужно обучить множество людей. Я поболтал с нашим приятелем Олкосом, и он выразил готовность участвовать в деятельности... печатного двора.
– Ты назвал его, как в долине. Печатный двор.
– Да. Айи, я думал, ты будешь злиться на меня за то, что я тут подстроил для Поллы.
– Он приехал сам, – пожала плечами Аяна, подумав. – Ты не заставлял его ехать и не втаскивал в комнату. Это могла быть не я и не Айлери, к примеру, а юная кирья или катьонте. Она бы перепугалась до заикания из-за него... Нет. Я не злюсь. Я изумлена тем, как ловко ты это всё устроил. Никто не пострадал, в конце концов. Знаешь, пауки прядут свою нить с одной-единственной целью, но тонкость и красота сотканной ими блестящей паутины завораживает, несмотря на то, что все прекрасно знают, для чего она.
Конда изобразил лапки дохлого паука своими длинными пальцами, а Аяна улыбнулась, поймала его руки и поцеловала ладони.
– Я не боюсь пауков, – сказала она и положила его ладонь себе на щёку. – Хорошо, что ты хромал. Иначе бедный Полла бы не догнал тебя с твоей бодростью и этими твоими длинными ногами. У тебя получилось очень естественно.
– Да. Я помню, как хромал в долине. Тебе понравилась игра?
– Да. Наверное, это неправильно, но я буду честна. Да. При этом мне искренне жаль его. И я хотела бы, чтобы ты предупреждал меня заранее. Я немного испугалась.
– Тогда твоё лицо всё скажет само, – улыбнулся Конда. – Нет уж. Я постараюсь не навредить никому и не сломать ничью жизнь. А что касается тебя, то я скорее наврежу себе, чем дам тебя в обиду. Ты моё сокровище. Иди ко мне. Наконец я понял, откуда у Кимата такой дивный, чудный голосок.
Февраль оборвался неожиданно, как будто его нить отрезали вдруг острыми ножницами. Март разливался голосами птиц, Ишке ходил петь свои баллады выше и западнее по склону, а Луси попросила пару новых платьев. Арчелл приехал с Ирселе и привёз ей свёртки, и Аяна стояла рядом с зеркалом и весело улыбалась, пока Луси, восхищённо ахая, крутилась, оглядывая себя и оправляя серо-голубой подол.
– Не слишком ярко? – взволнованно спросила она, покружившись. – Когда ты сказала, что оно серое, я представляла серое, но оно скорее в синеву.
– Ты ведь ками, несмотря на то, что выполняешь много обязанностей, – сказала Аяна. – Луси, ты у нас и няня, и ками, и кухарка, и иногда помогаешь экономке. Что скажешь, если мы наконец поднимем твоё жалованье, ну, допустим, до трёх в месяц?
