Грэхем кинул ему мяч, невольно поймав себя на том, что сделал это сильнее и резче, чем если бы почувствовал хоть капельку сочувствия в словах Ли. Ли поймал мяч на лету. Грэхем нисколько не удивился — у этого парня реакция, как у лисы, мелькнуло у него в голове.
— А что, если это все-таки не они? — предположил он. — Что, если это кто-то еще, кого мы не знаем? Кто, возможно, завтра заберется в твой дом и наткнется на твою жену, если она не успеет вовремя уйти? Что, если ей не так повезет, как Гретхен?
Ли, сунув мяч под мышку, остановился, взгляды их встретились. Он не проронил ни слова.
Но в душе Грэхема уже не осталось ни капли жалости.
— Господи, ну почему бы тебе не развестись с ней? Если она до такой степени осточертела тебе, отпусти ее! Дай ей свободу. Пусть живет собственной жизнью.
— Для чего? — Ли пожал плечами. — Меня все устраивает. У нас есть дом. У нас есть семья. А временами мы неплохо ладим друг с другом.
— А что будет, когда дети закончат школу и разлетятся из дома? — вмешался Расс. — Знаешь, я много думал об этом. Еще каких-то семь лет, и мы с Джорджией останемся вдвоем. Ну, нас-то это не пугает. А вас с Карен? Что тогда? Что будет, когда останетесь только Карен и ты?
— Ах… — промурлыкал Ли, взглядом измеряя расстояние до корзины. — Да ничего… просто потому, что «только Карен и я» не будет никогда.
Грэхем так разозлился, что с удовольствием зашвырнул бы мяч в кусты.
— Ладно, черт с тобой. Оставим Карен. А как насчет тебя? Неужели тебе нравится так жить?
— Да. Представь себе, нравится. Я обеспечиваю семью, обеспечиваю ее, а ей тоже есть чем заняться. А это позволяет мне жить так, как я хочу. Я, если можно так выразиться, заработал себе право на свободу.
— То есть свобода для тебя важнее всего?
— Для меня — да. Я бы просто не смог жить иначе. И Карен это знает. И мирится с этим.
— А дети?
— Дети меня любят.
Грэхем спросил себя, долго ли это будет продолжаться. Он вдруг вспомнил, что когда-то сказал Джорди. Конечно, их любовь к отцу, может быть, еще жива, однако в ней уже сейчас явственно чувствовался привкус горечи. Ни одному ребенку не нравится жить с этим чувством в душе. Кому приятно, когда дома постоянно предгрозовая атмосфера? Вспомнив собственное детство, Грэхем грустно улыбнулся. У него в свое время тоже были трения с матерью, но он не мог ее винить. Его родители глубоко и нежно любили друг друга. И дети всегда это чувствовали. Того же самого он хотел и для своих детей.
«А если их так никогда и не будет? — спросила его тогда Аманда. — Что тогда станет с нами? Если мы пройдем через все это еще раз, и опять напрасно, что тогда? Будешь ли ты любить меня по-прежнему?»
Но беда в том, что Аманда, увы, видела только одну сторону медали. Ведь он тоже боялся — боялся спросить, что она сделает, если этот долгожданный ребенок так и не появится на свет? В конце концов, ни один из специалистов, к которым они обращались, не был уверен на сто процентов, что проблема исключительно в ней. И хотя плодовитость членов его семьи никогда и никем не ставилась под сомнение, но в семье, как говорится, не без урода. Что, если бесплоден именно он, а не Аманда? Что, если, узнав об этом, она не захочет остаться с ним? Их брак и так уже дал трещину, и с каждым днем она становится все глубже.
Мысль эта не давала ему покоя.
Не будь тут Ли, он мог бы поделиться своими сомнениями с Рассом. Возможно, ему стало бы легче. Но вот Ли… это совсем другое дело. Грэхему и в голову бы никогда не пришло обсуждать с ним свою семейную жизнь.
Внезапно потеряв всякий интерес к игре, он резко бросил:
— Мне пора, — и растворился в темноте.
Как будто назло черным тучам, застилавшим рассудок Гретхен, утро вторника выдалось на диво теплым и солнечным. От земли поднимались пьянящие весенние запахи. Проснувшись на рассвете, Гретхен срезала несколько первых лилий и принесла их в дом, чтобы они наполнили его своим ароматом. Она срезала еще целую охапку тюльпанов — алых, нежно-розовых и желтых — и расставила их в вазах по всему дому. Только в гостиной она не поставила ничего. С прошлого вечера, когда мужчины наконец ушли, она вообще старалась лишний раз не заходить туда. У нее не хватило духу. Вместо этого Гретхен включила сигнализацию, поднялась в свою спальню и принялась за уборку. Первым делом она перестирала все свои вещи, а те, что нельзя было стирать, запихнула в мешок, чтобы потом отправить в чистку. И хотя ей до сих пор не верилось, что кто-то рылся в ее спальне, она решила, что так будет лучше. Гретхен не желала рисковать — в свое время она приложила немало сил, чтобы избавиться от грязи в своем прошлом, и теперь не могла позволить, чтобы в ее жизни снова появилось хоть малейшее пятнышко.
