Вот как-то устроила мне скандал на пустом месте. Я наловил полведра раков: в камышах хорошо ловились. Вода была несколько дней в реке прохладная после ливня, и, видать, никто там не лазил. Вымыл я этих раков, нарвал в огороде головок укропа. Он у нас как сорняк везде растет. Идешь мимо, схватишь за зонтик и между пальцами пропускаешь его до семян, потом сожмешь, дернешь – и у тебя полная жменя укропного конфетти. Его можно Аньке, например, на голову высыпать сверху, для веселья. Она, правда, не очень это ценит. Видимо, с юмором у нее нелады.
Но вернемся к скандалу. Поставил я раков варить прямо в цыбарке[41] на печку. А тут Анька как завоет – раков ей жалко. Плачет, руками машет и все норовит к электроплитке приблизиться – выключить.
– Ты чего их так жестоко убиваешь?! – кричит.
– А как же надо? Когда ты их есть будешь, тебе тоже будет жалко?
– Нет, не будет! Их надо кипятком заливать, чтоб они не мучились! Вот представь, тебя бы на огне варить стали!
Такой ужас я себе и представлять не хочу. Пришлось, чтоб не выла, слить воду, нагреть отдельно и сделать, как она хочет, то есть обварить их до смерти кипятком. Такой вот Анькин гуманизм или как там это будет называться применительно к ракам? Потом, кстати, половину их сама и умяла.
Пока я вымыл еще раз волосы, на улице уже стояла южная непроглядная темень. Парило, и от этого было тяжело дышать. Нещадно пели сверчки, поднимая в груди какую-то пронзительную волну. В момент выхода из дома моя уверенность в том, что признание состоится сегодня, куда-то исчезла, а волнения прибавилось.
Сегодня я обязательно должен сказать Наташе о том, что я… Ой, даже про себя произносить это было страшно.
Я шел на ватных ногах в сторону Витькиного дома. Тот опять лежал на улице на своей сетчатой кровати и смотрел в небо. Россыпь крупных и мелких, ярких и тусклых звезд, в которой узнаваемыми были только Луна и Большая Медведица, создавала сложно передаваемую картину гармонии и настраивала на откровенные разговоры.
Мы двинули к девчонкам, зашли в их двор и постучали в окно. Дверь открыла Катька в домашней одежде.
– А у Наташки температура. Вон она сидит, у печки. Мы сегодня никуда не пойдем. Бабушка не пускает. Давайте посидим здесь, на кухне, чаю попьем, недолго только.
Катька провела нас внутрь. На кухне пахло чем-то домашним и печеным. Чайник на плите набирался сил для умалишенного свиста, а Наташка сидела на большом крашеном табурете и виновато улыбалась.
Она была прекрасна с розовыми температурными щеками, чуть влажными припухлыми губами, больными и от этого чуть загадочными глазами. Я смотрел на нее с нежностью, и мне хотелось ей чем-то помочь. Все, на что мне хватило смелости, – это по-братски, легонько похлопать ее по худому плечу и улыбнуться.
Наташа нежно подняла на меня свои серые глаза. А Витька подошел к ней и приложил руку ко лбу и щекам. Ну надо же! Почему я не додумался до такого простого прикосновения?! Я потом долго корил себя за то, что оказался столь недалеким.
– Тридцать семь и семь. Бабушка уже накачала ее малиновым вареньем, медом, горячим молоком, а сейчас разотрет чем-то, и завтра Наташа будет как новенькая, – отчитывалась Катька. – Видать, перекупалась сегодня.
Очередные мои романтические планы рушились на глазах, и я был расстроен. Мне хотелось остаться и сидеть с Наташей, у ее кровати, носить ей горячий чай и молоко, проверять температуру и рассказывать ей смешные истории, потом сторожить ее сон. Но реализовать это можно было только в фантазиях.
Я во что бы то ни стало планировал поговорить с Наташей о своих к ней чувствах до отъезда и провести вместе с ней оставшиеся дни. И мне бы не хотелось терять эти важные мгновения. Ведь я так рассчитывал на них! Столько строил планов, чтобы затем, после окончания каникул, переписываться с ней, ждать новых встреч – осенью, зимой, весной. А уж следующее лето провести вместе, как пара. Но при всех признания не делаются…
Мы вчетвером немного посидели, поболтали, пока к нам не заглянула бабушка девчонок и не позвала Наташу на процедуры. Наташка сделала кислую и немного смешную мину. Катька решила с ней посоревноваться и состроила такую рожу, что мы просто покатились со смеху. А потом мы с Витькой вынуждены были попрощаться с сестрами и уйти.
– Пойдем ко мне, посидим. У меня арбуз есть! Отличный! – предложил Витька, пока мы двигались по асфальтовой аллее по-над дворами.
Я согласился, и мы проследовали к его привычному лежбищу под грушей.
На дворе, как, впрочем, и за ним, стояла такая темнотища, что приходилось ощупывать руками предметы.
Лампочка у крыльца Витькиных стариков включалась в коридоре дома, а заходить внутрь и будить их не хотелось, поэтому мы решили сидеть без света. Тем более на лампу налетели бы бабочки, комарье, мошкара и прочие жужжащие и кусающие твари. Только огромная луна, выеденная сбоку темнотой, да звезды позволяли хотя бы определить границы окружавших нас предметов.
