А еще Владислав Олегович страшно любил жизнь во всех ее проявлениях и все время мотивировал меня и волонтерскую команду на какие-то новшества. Например, у него на тумбочке был мини-огород, и он сам среза́л себе ножницами молодой зеленый лук для обеденного супа.
Благодаря Владиславу Олеговичу мы начали устраивать пикники в нашем саду.
Каждую неделю тем летом мангал выносился на поляну под раскидистые яблони, пациентов вывозили кого на кресле, кого на кровати, и пока жарились шашлыки или колбаски, пациенты попивали красное сухое вино, травили веселые байки, говорили тосты и наслаждались теплыми летними днями.
Меж тем к концу лета Владиславу Олеговичу становилось все хуже и хуже, и стало ясно, что осталось уже совсем немного. В один из дней он подозвал меня к себе и сказал:
– Знаешь, так хочется плова – настоящего, ароматного…
– Так в чем же дело, – отвечаю я, – в этот раз на пикнике и приготовим его для всей компании, я найду мастера.
Он взял меня за руку, внимательно посмотрел в глаза и проговорил:
– Только что бы ни случилось, обязательно вывези меня поесть плова. Обещай мне.
Я, конечно же, дала слово.
В субботу, едва войдя в хоспис, я столкнулась с нашим врачом, который грустно покачал головой и сказал:
– Владислав Олегович уходит, ему совсем плохо, у него частые прорывы боли, и мы должны увеличить ему дозу обезболивающего. Так что пикник для него отменяется, он почти все время спит.
– Как – уходит?! А плов? Я же дала ему обещание, я не могу его нарушить!
Врач только пожал плечами.
Мы спешно готовились к пикнику. Я зашла в палату к Владиславу Олеговичу. Сознание его было спутано, он был в забытьи, но внезапно открыл глаза и вполне внятно спросил:
– А плов сегодня будет?
Пораженная, я уверила его: плов обязательно будет, и мы поедем в сад его отведать, что бы ни случилось.
В саду разносился запах жареного мяса, деловито сновали волонтеры, пациенты занимали свои места вокруг мангала. Я забегала в палату к Владиславу Олеговичу и присматривалась: как он? Он практически все время дремал, но периодически, когда случались секунды пробуждения и ясного сознания, спрашивал:
– Плов уже готов?
Я отвечала:
– Еще нет, к сожалению, но готовится.
– Я дождусь, – отвечал он мне, – я обязательно дождусь.
Его боль так и не удалось полностью усмирить, и тогда мы с волонтерами принесли готовый горячий душистый плов прямо в палату.
Конечно, он уже не мог его есть, но для него было важно, чтобы жизнь вокруг продолжалась.
Лото у нас по понедельникам. К семи часам вечера волонтеры уже накрывают стол к чаю, а пациенты кто на кресле, кто на кровати, кто пешком собираются в холле для игры. Люди устраиваются кто где хочет, волонтеры разносят чай, кофе, торты и печенье, завязываются знакомства, возникают беседы. После угощения достают всё для лото, и начинается игра. А после игры наступает время застольных песен под аккомпанемент гитары.
Несколько дней назад в отделение поступил молодой пациент в терминальной стадии[10] болезни, и была велика вероятность, что именно этим вечером или ночью его не станет, а палата его находилась как раз напротив холла, где обычно шла игра.
Парню всего лет двадцать пять, с ним были родители, брат с сестрой и его девушка, с которой этим летом они планировали сыграть свадьбу. Отец держался изо всех сил, был напряженно собран и молчалив, хотя глаза выдавали невыносимую боль и панику. Мама же не находила себе места, плакала и причитала над сыном, говорила, что хочет умереть вместе с ним. К вечеру она утомилась, поддалась уговорам медсестер, периодически выходила в коридор и, оглушенная горем, молча сидела на диванчике, глядя в пустоту.
Отменять или нет запланированную и всеми ожидаемую игру в лото? Посовещавшись, мы решили все же провести игру, но без песен в конце. Нам казалось, что абсолютная тишина и пустота в холле лишь усилят горе родителей, а, напротив, тихое течение жизни поддержит их. Пациенты и волонтеры согласились, все разговаривали негромко и сдержанно.
Незадолго до конца игры мама пациента вдруг словно бы вырвалась из мрака палаты и без сил опустилась на диван в коридоре. Медсестра села рядом, о чем-то негромко говорила с ней, гладила по руке, обе плакали.
В холле раздавался лишь мерный стук бочонков лото, и тихий голос ведущего перечислял номера: 32, 48, 26, 45, 18… Кто-то негромко восклицал, поймав удачу в игре, кто-то переспрашивал номер, тихо клекотали попугайчики в клетке… Вышел из палаты отец, прислонился к стене и обмяк.
А в окружающем пространстве все звучал и звучал спокойный уверенный голос, словно отсчитывая мгновения продолжающего свой бег времени: 27, 43, 66, 57…
Владимир Петрович у нас второй день. Вечером приглашаю его посмотреть кино. Отказывается.
– Я их столько пересмотрел за свою жизнь! Вам сколько лет? Мне вот восемьдесят шесть.
– Так это же на большом экране! Как в кинотеатре!
– И что? Чего я там не видел?
– Простите, а у вас профессия какая? Кем вы работали?
– Киномехаником в кинотеатре «Октябрь».