Мелодия, конечно, другая. Но чувства похожие. Мы паркуемся с Лидией Ивановной рядом, слушаем тихие звуки.
Женщина вдруг сбивается, звуки повисают в воздухе. Она поворачивается ко мне, я вижу заплаканные глаза. Сквозь них – виноватая какая-то улыбка.
– Простите меня, – говорит она.
Я задаю самый, наверное, идиотский вопрос в такой ситуации:
– Хотите чаю?
Женщина, однако, не сердится. Она улыбается сквозь слезы и отворачивается к инструменту. Я тоже отворачиваюсь и, чтобы справиться со смущением, включаю в телевизоре «Шерлока Холмса» в исполнении Ливанова, сажусь рядом с Лидией Ивановной.
Та надежно берет меня за руку, и мы смотрим фильм почти без звука. Холмс попыхивает трубкой, объясняет что-то улыбающемуся Ватсону, и вскоре за спиной опять возникают тихие звуки неизвестной то ли колыбельной, то ли пьесы. Это похоже на немое, но цветное кино: звуки музыки удивительно хорошо гармонируют с видеорядом.
Белой стремительной фигурой в холл заходит врач хосписа. Я люблю врачей. Люблю их за уверенность, за частое понимание того, что делать. Появление врача всегда обнадеживает, поддерживает меня. Наверное, неслучайно
Врач подходит к женщине, выражает соболезнования.
– Попрощались? – спрашивает он.
Сразу вспоминаю о нашей пациентке, которая ушла сегодня ночью. Мы не виделись и не общались, но я запомнил слова врачей о том, что она любила музыку. Позже моя коллега Дилноза написала, что в тот день играла дочь этой пациентки, возможно для мамы, навсегда прощаясь. Она не покинула хоспис, а играла рядом с нами, потом просто сидела в холле.
Когда сэр Генри прибыл с Ватсоном в Баскервиль-холл, я обернулся и увидел, что ее уже нет.
Холл начинал наполняться людьми. Приехали музыканты, я увидел у входа знакомые лица волонтеров, назойливо звонил телефон на посту.
Словно почувствовав, что мне идти надо, Лидия Ивановна отпустила мою руку, ее была уже совсем теплая, и сказала как бы в напутствие:
– Вы меня не бросайте.
По руке ее погладил и ответил:
– Не брошу. Мы тут рядом.
Пошел навстречу волонтерам, на ходу отмечая, что снегопад усилился, опять машину откапывать и ногами перед входом топать. Шумно стало, весело. До самого вечера. До ночи.
Мужчина в самом расцвете сил, заселяясь в наш Дом милосердия, прокричал: «Девочки, встречайте, я к вам!»
А жена не верит, что бесплатно. Не верит, что возможно. Выдохнуть, заняться собой. Прийти к нему той: молодой, отдохнувшей, готовой слушать и любить.
Еще в одной семье моего села стало чуть больше сил на любовь, это ли не чудо…
Кот Филя, с недавнего времени живущий в нашем хосписе и носящий на щегольском своем ошейничке бирку «Кот-терапевт», пока работал терапевтом без особого энтузиазма. Испепелил меня своим тяжелым взглядом за то, что я стащила его с теплого подоконника и заставила сидеть на коленях у нашей столетней пациентки, но все-таки какое-то время сидел.
К тому же тут подключилась тешить его чувство собственной важности другая пациентка (а мы заметили с самого начала, что он как будто реагирует: говорят ли о нем или не о нем). Так что он пока терпел.
Но на словах Ольги Петровны про ее кота: «А мой серенький…» Филя как будто подумал: «Так, с меня хватит! Вот серенького ей и найдите. Я пошел».
Ирина Семёновна, наша пациентка, любила кошек, поэтому очень радовалась Филе. Но Филю терапевтом назвали, а делом этим заниматься он не хочет. Поэтому его берут на руки и относят к пациенту. Ирина Семёновна протянула к нам руки, взяла Филю и стала ему на ушко вполголоса говорить:
– Ты самый-самый. Самый умный, самый красивый и самый хороший. Ты меня слышишь? Ты такой прекрасный кот! Я тебя люблю.
Филя послушал, все понял, решил, что теперь ему пора, и сбежал.
– Спасибо, я побалдела. Приходите еще! – говорит ему вслед Ирина Семёновна.
А сегодня домой выписалась Елена Владимировна. Дочь ожидала ее в нашем фойе. И когда они увиделись, их руки первым делом встретились на Филе.
Высокий, крепкий, красивый мужчина навещает в хосписе свою маму.
– Я в органах больше двадцати пяти лет. Много раз выезжал на криминал. Столько покойников видел! Просто переступал через них и дальше шел. Помню, в отделе по борьбе с наркотиками задержали цыганку. А у нее десять детей. Все ревут, орут… Детей, понятно, в детдом, цыганку в тюрьму. Она просит, в ноги падает, а я еще и оттолкнул ее: иди ты. Никого жалко не было. Скажите, а бабуля, что рядом с мамой лежала, она где? Что? Умерла? Жалко. Мне так всех сейчас жалко. Даже ту цыганку с ее детьми. Я дома плачу. Никогда не плакал. Скажите, что это?