У нее было две дочери, шестнадцати и двадцати лет. А я приходила ухаживать за их мамой – мыла ее, болтала с ней, делала педикюр, покупала для нее у метро мороженое… Все время пыталась показать, какая я молодец. А она своим девчонкам говорила: почему вы не можете, как Нюта? И я про себя тоже думала: какие девки дурацкие – одна курит, хотя еще в школе, другая где-то гуляет вечно.
Что этой пациентке давала моя забота? Качество жизни? Нет! Только досаду на то, что она «дурацких» девок вырастила.
Это поняла врач хосписа – в силу своего опыта и чуткости. И запретила мне туда ходить. А я была так возмущена! Мне нужно было дождаться рождения своих детей, чтобы понять, как это было с моей стороны глупо и жестоко.
Дети для пациента всегда должны оставаться лучшими. Их надо хвалить…
Марина Андреевна на вопрос, что нужно, мгновенно реагирует: помады («три разные, под настроение»), духи, крем женьшеневый для век и зеркало – и будет «шито-крыто, волной накрыто».
Накрасив губы и надушившись, рассказывает про свои браки («не будем фиксировать количество, деточка») и про свой талант раздувать пламя из фуфловых поленьев (ее выражение).
– Вот, например, последний муж: до встречи со мной он был Витёк – нассал и утёк, а со мной стал Виктором Сергеевичем!
Валерий Николаевич лежит всегда с закрытыми глазами. Но если к нему подойти и взять за руку, он их открывает. Глаза у Валерия Николаевича голубые, ясные. Когда с ним встречаешься взглядом, он сразу расплывается в улыбке, как младенец, увидевший мамино лицо.
Есть такой рассказ у Драгунского, про светлячка. Так вот Валерий Николаевич именно такой светлячок – живой и светится!
На столике у кровати стоит полная тарелка. Ужин не тронут.
– Валерий Николаевич, почему вы не ели? Вас покормить?
– Нет. Сыт.
– Чем же?
– Святым духом.
– Так священник был два дня назад. Сегодня уже нужно поесть.
Осиливает пару ложек картошки с мясом и чай. Завтра принесу ему рыбки.
– Другое дело! – скажет он, смакуя селедку с безалкогольным пивом, и снова засветится.
У нас нет неконтактных, каждый слышит и чувствует.
Еще в одной палате есть бабушка с деменцией, она все забывает, потом концентрируется на какой-то одной грустной мысли и все время плачет. Хочу домой. Или не хочу, чтобы меня выписали. Хочу жить или не хочу укол.
И я говорю медсестрам: девчонки, ну простой же рецепт, вы вывезите ее в холл, где все время жизнь, не оставляйте ее в палате с этими навязчивыми мыслями. В холле все время движуха, суета, люди, звуки – она и не будет даже успевать плакать.
Вывезли. Вроде довольны все – бабушка крутит головой и не плачет.
– Тамара Максимовна, как ваше настроение сегодня? – спрашиваю, пробегая по коридору, невысокую стройную женщину, медленными шажками идущую вслед за ходунками, которые она настойчиво переставляет впереди себя.
– Волшебное, дорогой мой, волшебное! Но я недовольна.
– А чем же, позвольте вас спросить? – останавливаюсь я рядом с ней.
– Да всего тринадцать! Это абсолютный позор!
– А чего тринадцать? – не сразу соображаю я.
– Тринадцать хо́док. Я, дорогой мой, дала себе задание на каждый день: не менее тридцати ходок туда-сюда по коридору: хочу ходить грациозно, как раньше. Вчера у меня было двадцать шесть ходок, а сегодня всего тринадцать, это позор.
Тамара Максимовна театральный художник, натура творческая, но деликатная. Любимое занятие, к сожалению, для нее уже невозможно, ибо зрение упало настолько сильно, что видит она лишь примерные очертания предметов. А недавно ей сделали операцию по поводу перелома шейки бедра, и теперь приходится заново учиться ходить. И это в восемьдесят один год!
Вечером стоим с ней (ей удобнее стоять – из-за бедра) на дегустации южноафриканских вин, которую проводят для пациентов наши волонтеры, пробуем одно вино, другое, обсуждаем послевкусие, как учили, закусываем настоящим голландским сыром с черным итальянским трюфелем.
– Ну вот, Тамара Максимовна, а вы отказывались идти на дегустацию! Разве же это было не прекрасно?
– Это было грациозно, грациозно! – тут же отвечает она. – Особенно этот ваш контрабандный голландский сыр. Кстати, помните, на прошлой неделе у нас в отделении снимали репортаж про хоспис? И представляете, меня же показали по телевизору, и теперь у меня столько родственников обнаружилось повсюду, даже в Архангельске. Весь день звонят, интересуются моим здоровьем, будто я тут умираю!
Я встречаю два противоположных мнения, когда общаюсь с людьми, которые работают в хосписе. Одно из них такое: нельзя потакать искаженному болезнью мировосприятию. Если человек думает, что находится, например, в роддоме (не очень частое, но довольно распространенное заблуждение) и просит со слезами на глазах отдать только что рожденного ребенка, то нужно спокойно объяснить, что это совсем не роддом, что ребенка нет и сейчас совсем не тот год, который ей или ему кажется.