– Конечно. Учитель черчения был. Фронтовик. Строгий. Я дома чертила, расположившись на полу. Сосед-сантехник увидел, говорит: ты технарем будешь. Каким технарем? Я маленькая фитюлька была. Ну какой технарь? Зачем я вам это рассказываю? Кому моя жизнь интересна? Простите, от меня пахнет, наверное. Всю голову вам заморочила. Я умираю, наверное. А как же вещи? Мои вещи родственникам отдадут? А как потом со мной? Зачем я это спрашиваю, не знаю, что сказать… Если до утра доживу, попрошу близких за вас молиться. Я сама некрещеная. Как-то не собралась. Поздно уже, наверное. И хлопоты священнику создавать. Зачем я вам это говорю? А еще учительница французского была, красавица, фигура! Мира, а у вас красивая фигура. Из Франции приехала, но жизнь у нее трагически сложилась. Надо же, голова проясняется. А ужин был?
– Есть хотите?
– Да, мягкого чего-нибудь, печенье, пюре.
Ест как беззащитный маленький птенчик, запивает теплой водой. Прикрывает глаза.
– Потом хотела учителем французского стать. Училась, старалась. Вот вспоминаю, и голова проясняется. Мама от рака умерла. Папа на фронте погиб. А у вас есть дети? Дочь? Какая умница. Я умираю, а вещи мои отдадут родным? Так. Завтра они не приедут. А что я буду есть? Переехали в Москву после войны. Школу закончила и пошла в институт, энергетический. В то время, понимаете же, да, конкурс там и все такое, ну куда еще таких, как я, принимали?! Так что сантехник угадал. Столько всего не успела и уже не успею. Ну и наговорила я вам. Зачем вам это… Время ваше отнимаю.
– Вы не отнимаете мое, вы мне свое дарите. Спасибо! Я завтра приду к вам.
Самые запоминающиеся истории – это истории в самом начале, когда ты только-только пришел работать в хоспис и помогать чем только можно. Ты понимаешь, что каждое слово, каждое желание пациента может стать последним, а для оставшегося близкого это еще и память…
Ко мне подошла дочь нашей пациентки, Марины Борисовны, и попросила совета: в последние несколько дней маме стало много хуже, и она захотела обвенчаться с мужем, с которым прожила почти пятьдесят лет – их золотая свадьба через неделю. Я знаю, сказала дочь, что к пациентам приходит батюшка из соседней церкви оказать духовную поддержку, но венчание… возможно ли?
Тогда волонтерская команда в нашем хосписе была очень маленькой, но мы решили, что непременно должны помочь, хотя все было очень непросто, ведь нам предстояло за очень короткий срок организовать обряд венчания в хосписе и устроить праздник для большой семьи: золотая свадьба и венчание в один день – потому что все мы понимали, насколько это важно и для самой пациентки, и для ее близких.
Я много общалась с семьей, мы обсуждали детали, договорились с батюшкой. Но Марине Борисовне с каждым днем становилось все хуже и хуже, а накануне торжественного дня и вовсе ушло сознание…
Родные невероятно переживали, ведь последнее желание любимого человека могло не исполниться. Мы с волонтерами и сотрудниками поддерживали их, уговаривали ничего не отменять: все обязательно произойдет, она жива и ждет этого дня не меньше всех нас.
И действительно, все получилось! Утром сознание вернулось к Марине Борисовне, батюшка повенчал пару, и глаза женщины засияли, морщинки разгладились, она как будто даже помолодела.
Все близкие приехали на праздник, пятнадцать человек, любимые и родные… В холле хосписа музыкант тихо играл на рояле, семья в полном составе сидела за накрытым столом.
Так много было сказано друг другу, столько любви вокруг! Светлый праздник, искренние эмоции, даже солнце словно ярче светило в этот день. Но самое важное – это улыбка на лице нашей Марины Борисовны. Она мечтала, ждала… и все сбылось! Я в первый раз за свою жизнь увидела настоящее счастье на лице человека, такое чистое, красивое…
Больше она не приходила в сознание и через несколько дней ушла.
Валентина Ивановна не разговаривает. Совсем. Ни слова. Только звуки издает.
На Масленицу в хоспис принесли блины. В палате, где она живет, все пациенты очень обрадовались, а Валентина Ивановна только отрицательно качала головой.
А потом попросила (знаками) бумагу с карандашом и написала: «Спасибо вашей бабушке за блины. Сколько она их напекла! Много блинов не бывает! Я знаю это по своему опыту! Но, к сожалению, не могу их есть сейчас…»
В палате мама и дочь. Маме девяносто восемь. Дочь ее не отпускает, не может принять грядущее свое сиротство. А мама уже головой там…
Когда я обращаюсь к ней, к маме, она говорит мне, вырываясь из сонного своего забытья:
– Мамочке, передайте меня моей мамочке, зачем она меня оставила тут, на море, отвезите меня к ней обратно в Москву…
Смотрю на ее лицо, на румянец, на белые тоненькие волосы, словно паутинка, – она снова маленькая девочка. И хочет к маме, вдыхать сладкий пот ее подмышек, хочет защиты, как в детстве. Не может она больше сама оставаться матерью для своей дочери и в какой-то момент ловит рукой дочкины пальцы, подносит их к губам, целует и шепчет: «Мамочка-мамочка-мамочка…»