Противоположное мнение заключается в том, что если человеку комфортно и спокойно в своих грезах, то можно немножко и подыграть – если это не повредит человеку и никак не унизит его.
Признаюсь, что я, наверное, сторонник второго мнения, тем более что приятные грезы (назвать их галлюцинациями почему-то не поворачивается язык, галлюцинация – это что-то пугающее, внезапное, идущее вразрез с работой человеческого мозга) встречаются значительно чаще.
Я помню, например, пациентку, которая каждый раз принимала меня за своего дедушку. Я не мог, у меня не получалось предать ее радость и даже счастье по поводу моего появления в палате. Такую радость я испытывал, когда видел самых близких и дорогих мне людей после долгой разлуки. Такую радость помню, когда в детстве увидел издалека своего товарища, несущего в руках новенькую
Так и она радовалась. Слова были спутаны и часто непонятны, но радость была очевидна. Я стоял рядом и держал ее за руку, больше помалкивал. Восторгу ее предела не было – дедушка пришел. Пришел в одиночество, атомную печаль и разлуку длиной в жизнь.
Не секрет, что деменция часто возвращает человека в детство или далекое прошлое. Так и с моей бабушкой было: она уже не могла ходить, но, когда видела меня, неизменно говорила о том, как я вырос за последний год и каким же увлекательным для меня будет второй класс. Лет мне тогда уже было около тридцати.
Общаясь с пациентами, я сформулировал для себя свое, третье мнение: я не буду напрямую подыгрывать грезам, но я оставляю за собой право выслушать человека и задать уточняющие вопросы. В конце концов, это просто очень интересно бывает. Текст сознания другого человека – это тоже книга, тоже история. И я не вижу причины для того, чтобы считать этот текст полным бредом и выдумкой. Именно этому учили великие психиатры и философы.
Вчера в нашем хосписе был концерт. Играло фортепьяно, и, слушая, Татьяна Павловна нажимала на клавиши невидимого инструмента. Мне очень это понятно: я с четырнадцати лет хожу в наушниках и до сих пор зажимаю аккорды невидимой электрогитары или же кручу вертушки невидимого диджейского пульта.
Татьяна Павловна играла раньше – так она говорит. Сейчас сесть за инструмент нет ни сил, ни возможностей, но игра продолжается – вот таким вот образом. А после концерта мы с ней беседовали:
– Спасибо вам. Я играла на пианино, и ко мне пришли дети. Слушали меня.
– А как они пришли, Татьяна Павловна?
– Стояли за окном. Сыновья мои и дочка. Музыка привела их.
– Расскажите, какими они были?
– Очень радостными. Улыбались все, молодые такие. В светлых рубашках. И руками мне махали. Я играла им и плакала.
Я скашиваю глаза на табличку над кроватью и вижу, что у нее двое сыновей. Дочери нет.
– Как же зовут вашу дочь?
– Анечка. Доченька.
Татьяна Павловна плачет, я молчу, стою рядом, держу ее за руку.
Любопытство мое неистребимо, после разговора зашел к лечащему врачу и поинтересовался: есть ли дочь? Может быть, была, но скончалась? Ответ однозначный – дочери нет и не было никогда, двое сыновей только.
А все равно пришла. Кто она – так и останется, наверное, тайной, разгадка которой только внутри пожилой женщины, играющей на невидимом фортепьяно.
О смерти можно говорить по-разному. Сложно передать интонацию в написании, но это было не грустно, не страшно, порой с юмором.
Роза Аркадьевна, маленький воробышек, крохотная, интеллигентная. Во время разговора ей постоянно неловко от себя самой. Она чувствует себя совсем плохо, я зашла посидеть с ней рядом.
– Ох, что-то совсем ничего не понимаю, голова в тумане. Вас как зовут? Мира? Какое красивое имя. Вы мне нравитесь. А сколько времени сейчас?
– Семь часов вечера.
– Вечера? А что потом будет? Что наступит?
– А потом будет ночь и снова новый день.
– Простите, совсем ничего не понимаю. А вас как зовут? Ах да, Мира, вы же говорили. У вас дети есть? Жизнь у всех складывается по-разному. Я в 1937 году родилась, в Киеве. Крещатик, знаете такую улицу? Мама музыке хотела учить, а тут война, какая музыка… Потом эвакуация на Урал. Патефон, подушки – всё, что взяли с собой. Это позволило нам жить какое-то время. Меняли на продукты. Жили в бараках. В школу там пошла. Зачем я вам все это рассказываю? (Прикрывая рот рукой.) Извините у меня, наверное, изо рта пахнет…
– От вас не пахнет, не нужно волноваться.
– Зачем я вам все это рассказываю? Простите. Но голова как-то проясняется. Учителя… как важно, если в вашей жизни учителя были хорошие.
– У вас были? Вы им благодарны?