А дочь роняет на простыню слезы и говорит: «Да, родная моя, я тут, я с тобой». Потом поворачивается ко мне и смотрит на меня растерянно. Просто обнимаю ее и глажу. По волосам и по спине. Глажу и слушаю ее тихие слезы. И думаю, что когда-то и она будет вот так лежать, уходя, и ее мама вернется к ней, вернется в руках и голосе сиделки или волонтера…
Все мы остаемся сильными и взрослыми ровно столько, сколько у нас есть сил на то, чтобы эту свою взрослость осознавать. Быть взрослым – работа. Именно поэтому некоторые так взрослыми и не становятся…
А когда силы уходят, когда уходит сознание, мы снова становимся детьми, нам всем делается одинаково страшно в темноте, одиноко и тоскливо.
И даже чтобы просто дышать, нужно обязательно слышать чей-то голос и держать кого-то за руку.
У нас сегодня «Окрошка-вечер»!
Всё сами: нарезали, смешали, залили квасом-кефиром, съели, поздравили друг друга, посмеялись, помечтали, что будем делать в следующий раз: пиццу, или пельмени в горшочках, или оливье.
Говорят, что надоело, когда готовым кормят! Хочется самим!
Из разговора пациентки с родственницей по телефону: «Галя, это не больница, мы окрошку делаем!»
В холле хосписа включил «Полосатый рейс» и вспомнил сразу: тридцать лет назад, во дворе темно и душисто перед грозой, вечер субботы. Домой не хочется совсем, внутри неизменная радость детства, когда хорошо везде и всегда: и от грозы приближающейся, и от вечера, и от субботы, и от себя самого, что редко случается сейчас. И голос мамы с балкона:
– Беги скорее домой, «Полосатый рейс» показывают!
Летишь домой как угорелый, в горле сердце стучит, и радость, кажется, заполняет вообще все, что только можно заполнить. Еще три минуты, минута, и я увижу этих замечательных актеров, которых я тогда еще плохо знал по имени, и тигров, и смешную музыку, и все-все-все. И предвкушая все это, бежишь еще быстрее, чтобы ни минуты, ни секунды этого счастья не упустить.
Те же лица, те же актеры, музыка та же. И невидящие глаза Андрея Борисовича, который не может смотреть фильм, хоть и смотрит в упор. И даже если говорю: «Андрей Борисович, “Полосатый рейс” идет!» – он только слегка наклонит голову, прислушиваясь к тому, что мне уже не дано услышать.
А все равно смотрим. И на молодого Леонова, и на тигров, и на море синее, теплое. Я верю, что где-то внутри радость есть. Радость оттого, что можно больше не ждать маму, не ловить фильм в сетке скучных передач, а включить в любой момент, в любой день и время.
Включить, смотреть и надеяться, что и Андрей Борисович все видит и радуется, как я.
«Я ничего покупать не собираюсь» – вот, пожалуй, единственное, что мы слышали от Нины Васильевны. Она в хосписе уже в третий раз. Оба прежних раза отказывалась от любых взаимодействий. Корректно, но строго. Ни «тележки радости», ни концерты, ни мастер-классы, ни поговорить, ни улыбнуться. Сбились с ног, доказывая, что ничего не продаем. Никто из волонтеров не мог растопить ее сердца.
А в этот приезд – оттаяла. Поверила. Слова добрые говорит, музыкантов хвалит, волонтеров, удачи желает, чтобы дело наше жило. Даже врачи недоумевают!
– Хорошие вы все! – говорит Нина Васильевна. – Делаете всё очень достойно и правильно. Можете даже… продавать.
Иван Георгиевич всей душой любил радио и все связанное со звуковой техникой. На свой день рождения он хотел только одного: чтобы привезли его любимую музыкальную технику и он бы вместе с семьей и близкими отметил праздник. Мы сделали всё, как он хотел. Иван Георгиевич любовно настраивал звук к приезду гостей, пока мы с волонтерами накрывали на стол.
Праздник вышел славный, по-настоящему семейный. Вечером Иван Георгиевич тихо уснул и скоро ушел со счастливой улыбкой. Он сделал все, как хотел.
Мария Петровна, тихая сухонькая старушка, приехала в хоспис из больницы с ужасными пролежнями глубиной с кулак и с непереносимой болью. Обезболивающее ей подобрали быстро, и боль ушла. Но пролежни – дело трудное и долгое, заживают медленно и требуют практически ежедневных перевязок.
И хотя боли нет и перевязки делают специальными, не прилипающими к ране повязками, Мария Петровна каждый раз кричит на все отделение во время процедуры, словно ее пытают каленым железом. Кричит от страха, не от боли. Соседки по палате лежат с застывшими лицами, родственники пациентов пробегают мимо палаты в ужасе.
И вот перевязочная сестра, устав безуспешно отвлекать разговорами бабушку Марию, дала ей то, что первое попалось под руку на ее столике, – маленькую маринованную помидорку.
И – о чудо! – бабушка перестала кричать и принялась со смаком поедать, как оказалось, любимую закуску. Тут же перевязочная сестра сообщает координатору о своем открытии, координатор пишет в чате волонтеров историю о новом невероятном методе перевязки, и с тех пор у Марии Петровны не переводятся банки с маринованными помидорками-черри.
Идет перевязочная сестра по коридору, встречает волонтера и говорит: