Потом был обед – вместе в холле. А я тихонько рядом сидела, слушала не дыша и в волонтерский чат писала: там волонтер наша работает, возле той самой пончиковой (да, она сохранилась до сих пор), ну и дело за малым – добежать, купить, в термопакет положить и отправить с доставкой.
И к концу обеда был доставлен промасленный пакет с теми самыми, из детства… И аппетит появился, и гости за стол подсаживались, нарушая посленовогодние диеты и обещания…
Потом я ушла, а вот сейчас вышла на балкон: а там они, не могут наговориться…
Мы шутим, что женщины всего мира, выпив бокал вина, пишут бывшему, а координаторы хосписов пишут в наш координаторский чат.
У нас история, которая просится быть рассказанной вечером пятницы. К нам была госпитализирована пациентка Анна – актриса. Спортсменка за восемьдесят, еще десять лет назад записавшая на диск свой курс гимнастики. По иронии судьбы эта красивая и яркая женщина попала в отделение к координатору Миле, которая чувствительна к мату или просто крепкому слову, а их Анна использует в своей речи очень активно.
На концерт молодого исполнителя она пришла в макияже, но как-то сразу оказалась недовольна и вскоре ушла. «Голос, как в жопе волос», – сказала она Миле.
А вчера Мила получила от Анны диск с гимнастикой, который было велено посмотреть и вернуть. Всем коллективом координаторов мы заглядывали в экран, восхищаясь фигурой, бодростью и красотой артистки.
Дверь открылась, и я увидела Анну, железным голосом она сказала, чтобы Мила немедленно пришла к ней.
Где-то через час Мила вернулась, смеясь: «Я делала гимнастику на полу! Она говорила: “Не садись на жопу, садись на п…ду! Раздвигай ноги, не забеременеешь!”»
Сегодня к нам на удачу пришла волонтер, тренер спортивного клуба. Она стала второй (жертвой) счастливицей, которая, распластавшись на полу палаты, делала гимнастику! Волонтеры, очевидно, не только совесть хосписа, но и спина и суставы тоже.
Думаю, мы еще вернемся с историями про Анну. Хорошего вечера пятницы!
«Самый дурацкий вопрос пациенту – “Как дела?”» – учили меня до того, как я стал координатором. «Как дела? Хреново, как… Я в хосписе. Куда хуже?»
Я все равно этот вопрос задаю. Среди принятых норм общения это настолько въевшийся и закостенелый стереотип речи, что редко кто обращает внимание на его содержание.
– Плохо, – отвечает мне Полина Дмитриевна, – болит душа.
– А как это? Что это за чувство?
Женщина задумывается, прикрывает глаза, словно бы прислушиваясь к себе.
– Я вас сегодня увидела издалека. Вы работаете. Ходите, общаетесь. Влюбляетесь, наверное. Я от вас как будто стеной отгорожена. Я словно уже не живу. Но по какой-то причине продолжаю сидеть в этом кресле на колесиках, хочу есть, жалуюсь на боли в пояснице и за вами наблюдаю. Сделайте что-нибудь, а?
Смотрит на меня. Маленькая, морщинистая, сильно суженные от обезболивающих зрачки совсем не портят красоту больших зеленых глаз.
– Пойдемте в библиотеку, послушаем пластинки? – предлагаю я.
Она кивает, и мы едем через хоспис. Мимо Полины Дмитриевны проплывают палаты. Там лежат те, кто не может сидеть и общаться. Спят, беспокойно шевеля губами, лежат неподвижно, приходя в движение только благодаря медицинским сестрам. В этой части хосписа традиционно живут самые тяжелые, уже уходящие пациенты.
В библиотеке полутемно, пахнет католическим собором, запах теплый, сладковатый дух книг. Я завожу пластинку Джо Дассена, и Полина Дмитриевна сразу же засыпает в кресле. Сморщенный лоб разглаживается, дыхание становится спокойным и ровным. Смотрю на нее и думаю о словах, которые она сказала.
Быть живым, но словно бы и не живым. Быть уже не здесь и наблюдать за живыми, бесконечно сожалея о том, что ты не с ними. А мне это знакомо? Знакомо, но даже самому себе этим хвастаться не хочется. А воспоминания все равно проявляются, четкие как 4К-фильм. Белизна больничных палат, запах спирта и чужих тел, подгибаются ноги, а в середине живота зеленое тошнотворное чувство неминуемой и надвигающейся как закат скорой беды.
Жить, но не жить. Наверное, это оно и есть.
Тихий голос поет по-французски. Запах книг, корицы и мудрой бумаги. Спит Полина Дмитриевна. Ровно дышит, согрелась.
И ничего плохого не происходит. И сегодня уже не произойдет.
В другой палате женщина, Ксения, у которой болеет старшая сестра. И она сама вынуждена теперь быть за старшую. Это распределение ролей тяжело им обеим. Они обе злятся, не говорят о своих таких очевидных чувствах, все время хотят, чтобы кто-то еще был рядом и отвлекал их разговорами друг от друга… а расстаться не могут.
Им и страшно, и стыдно, и такая там между ними любовь-боль, и общая кровь, и общее детство, и воспоминания, и вот так болезнь перепутала время для обеих, не в той последовательности они планировали прощаться друг с другом…
Иван Савельевич задремал, сидя на удобном диване в холле перед громко говорящим телевизором. Я тихо подошла и взяла пульт, чтобы убавить звук.