Он тут же приоткрыл один глаз (пожилые люди спят очень чутко, или, вернее, они не спят, а могут задремать в любом удобном месте). Проснулся, встрепенулся, предложил присесть рядом и стал «листать альбом памяти» своей жизни.
Вот он маленький, еще мальчишка, учится в школе, а в те времена мальчики и девочки обучались раздельно. А вот он уже подросток, идет первого сентября, но не в девятый класс, как его сверстники, а на работу, чтобы помочь семье. Потом школа рабочей молодежи и путь от слесаря до директора завода. И так страница за страницей, рассказывая, проживает вновь те времена своего детства, отрочества, юности.
Я замерла и почти перестала дышать, чтобы не спугнуть, не отвлечь. Память – это то важное и ценное, что остается с человеком в конце жизни. И погружаясь в воспоминания прошедших лет, он вновь ощущает себя не немощным стариком, а сыном, мужем, отцом…
Иван Савельевич смотрит на часы и говорит: «Совсем заговорил я вас. Хотя… перед вами сейчас сидит История. И очень важно, когда есть кому эту историю рассказать!»
Совсем не успеваем делиться новостями нашего детского хосписа.
В начале ноября у нас были в гостях наши добрые друзья: волонтер Настя и ее пони Дитрих. Ух, как было трогательно, весело, интересно, нежно! Настя и Дитрих пообщались со всеми детьми, мамами и сотрудниками.
Катюшка улыбалась, тянула ручку к пони, чем очень радовала свою маму.
Даша стеснялась, пряталась, поглядывала на Дитриха, а он терпеливо ждал, потом Даша прикоснулась ладошкой к пони, и они поздоровались.
Другая Даша заявила, что Дитрих – это теперь ее пони. По-хозяйски кормила его с руки. Мы с Настей заходили к ней в комнату целых три раза.
Милана, сестричка нашего пациента Матвея, скакала на пони по коридору отделения. Матвей с мамой тоже пообщались с Дитрихом.
Елисей приоткрывал глаза и поглядывал на пони. Дитрих аккуратно положил мордочку на руку мальчика и нежно дышал.
Дети все по-разному реагировали на Дитриха, а он, как всегда, находил к каждому ребенку индивидуальный подход.
Тане нарастили ресницы. Она потом подходила к каждому встречному с вопросом: ну как я вам? А окружающие подбирали комплименты (отпечаталось восхищенное от соседки: ого, ну ты теперь как буренка).
Вспоминаю, как Таня поначалу передвигалась на кровати, потом на коляске. Теперь ходит (вот что хороший уход делает).
Ольга Николаевна только вернулась из дому. По ее признанию, больше всего соскучилась по возможности курить на улице. Счастливая, наверстывает.
А красавцу Виталию Алексеевичу в четверг исполнится восемьдесят. Весь хоспис трепещет, предвкушая, какой бы праздник устроить. Медсестры шушукаются. Подхожу: обсуждают праздник.
Вчера на концерте Михаил Иванович с женой, взявшись за руки, слушали песни Магомаева. Было так здорово, при взгляде на них сложно сдержать слезы, так трогает! Пронзительно. Порой в людях столько любви, что прямо сердце разрывается от масштаба их чувства…
А после концерта мы угостили их специально приготовленными шаньгами (Михаил Иванович обмолвился). Спрашиваю: как, нравится? Он вальяжным тоном бывшего летчика: есть можно. И съел несколько штук.
У нас сегодня «открылось» кафе-мороженое «Ностальжи» – с железными креманками, шариками пломбира, шоколадной посыпкой и красивыми буфетчицами.
А еще закрыли гештальт волонтера: в детстве ей никогда не доставалось в кафе мороженое «Солнышко» – с желтым вареньем и печенькой, а спустя сорок лет досталось.
Когда я начал работать в хосписе, мне говорили: «Легче знакомиться с пациентом, заходя с угощением. Легче с приглашением на концерт, а вот так вот, без повода, очень трудно».
Мне трудно всегда. Я про себя думаю: вот лежал бы я в палате. Телевизор бубнит, кислородный концентратор дышит хрипло, люди какие-то на кроватях рядом, запах спирта, усталости, а тут тебе: «Мы вас на концерт приглашаем, хотите?»
Я бы, наверное, точно решил, что меня жестко глючит. А может быть, и не решил, просто не ответил бы ничего, отвернувшись обратно в медицинский сон и покой.
К счастью, люди думают, чувствуют, а самое главное – поступают не так, как я.
– Виталий Сергеевич, вы любите классическую музыку?
– Да!
Глаза загораются, оживляются. Он похож сейчас на древнегреческого философа, которому в голову пришла эврика.
– Поедем слушать?
Он немного напрягается, а потом вдруг декламирует стихотворение, в котором были слова про то, что ласточки несут меня на концерт.
– Последний! – возвещает он.
– Ну почему же последний? – я стараюсь говорить бодро и спокойно. – Не надо так.
– Ну может, не последний, – отмахнулся Виталий Сергеевич, – один из последних. Конечно, поехали! Несите меня, ласточки.
Это не первый случай, кстати, когда меня сравнивают с птицей. Была еще женщина с дивным небесным именем, которая сказала мне, когда я подошел к ее кровати:
– Я ждала вас. А вы прилетели, как какая-то птица невероятная. Сейчас присядете ко мне на кровать и споете мне что-нибудь на птичьем, да?