Я много лет говорила, что волонтеры в благотворительной сфере и особенно в паллиативной помощи – это самые главные люди. Это люди, чьими руками создается пресловутый индивидуальный подход и решается такое количество межведомственных проблем, о которых чаще всего комплексно никто не задумывается.
Волонтеры хосписов – это ухоженные клумбы на территории, это чай и печенье в чайных уголках, это собаки-терапевты в палатах, это вышедшие на прогулку в сад пациенты и их близкие, которых угощают мороженым и шашлыками. Волонтеры устраивают дни красоты персоналу, работающему сутками у постели тяжелобольного человека. Они делают хоспис домом – регулярно, бесплатно, по зову сердца, после работы, отменяя свои дела, выбирают помогать вместо огромного количества других возможных своих занятий. Это глаза, уши, руки пациентов…
Волонтеры были с нами во все времена с 1994 года. С ними вместе мы пережили даже ковид – время для хосписов особенно тяжелое, потому что многое из того, что составляет качество жизни, в ковид казалось невозможным. В ковид волонтеры обеспечивали видеосвязь с близкими; связали новую скатерть и передали ее в хоспис для стола в холле – признак дома. Кто-то из пациентов улыбнулся. По телику включили в холле «Ширли-мырли». Еще кто-то улыбнулся.
На ужин передали для пациентов малину. Кто-то принес и оставил ее у охраны…
Волонтеры – это космос. Никаких слов благодарности не будет для них достаточно. Мы всегда отмечаем День волонтера и очень стараемся заботиться о них так же, как они – о пациентах. И защищать волонтеров, защищать и отстаивать их права важно и нужно не меньше, чем права медиков и самих пациентов.
Просто зашла к В. А. помочь настроить радио и подключить наушники. Для начала разговора рассказала, кто я (В. А. не видит, и ей девяносто шесть лет). Хотя каждый раз испытываю небольшую сложность: как объяснить, кто я и для чего я здесь, в хосписе, пожилому человеку, привыкшему, что больница – это врачи и медсестры.
Спрашиваю:
– Как настроение? Как самочувствие?
– Бодрое! – отвечает мне человек, который лежит, не видит, болеет и чей возраст почти в два раза больше моего.
Я задумываюсь. Я так никогда не отвечаю на аналогичный вопрос друзей и коллег. Стыдно. Есть чему учиться и к чему стремиться.
Предлагаю угощения: селедка, бутерброды, фрукты. В. А. пробует пару кусочков и говорит:
– Достаточно. Не буду наедаться. Не хочу толстеть.
Опять задумываюсь! И я не хочу толстеть, а наедаюсь… и толстею. Снова есть чему поучиться.
Настроила радио, наушники. В. А. говорит:
– Сколько же хлопот я вам доставила!
– А как вы думаете, для чего я здесь? – спрашиваю я.
– Как-то даже не знаю, что ответить…
– Я для вас. Для того, чтобы позаботиться, чтобы работало радио, чтобы поговорить и выслушать, чтобы угостить вкусным и домашним, чтобы было уютно, безопасно и спокойно. А если считать, что вы доставляете мне хлопоты, – то зачем я здесь?!
– Просто даже нечего добавить, – отвечает В. А.
– Какое мороженое хотите попробовать сегодня?
– Знаете, нас есть семейный чат, очень большой, там все: дети, внуки, дальние родственники. Я каждый концерт, каждый праздник, на который могу выехать, снимаю и отправляю им. Фотографирую все, что вы приносите, все «тележки радости». Они удивляются, спрашивают: сколько же ты платишь?! Я им: смотрите, сколько всего – и всё для того, чтобы только вы не переживали, что «сдали» меня в хоспис…
И улыбнулась, разворачивая фисташковое мороженое.
Когда слышу от пожилого человека «мой сын» или «моя дочь», представляю себе своих ровесников, в крайнем случае – людей чуть за сорок.
Евдокии Петровне под сто лет. Ее сыну – семьдесят два. Сложно сосредоточиться, когда понимаешь, что ее сын – ровесник моего папы. Стараюсь слушать внимательно и не перебивать. Евдокии Петровне плохо. Не потому, что она в хосписе. Плохо от одиночества, от тоски по дому, оттого что в ногах нет силы, а глаза очень плохо видят.
– Были бы ноги и глаза, – говорит мне Евдокия Петровна, – приехала бы к сыну, ухаживала бы. Он один совсем на свете, внучка уехала давно. И я тоже одна осталась в мире: похоронила мужей, младший сын не приедет. Только вот Вася есть.
Сын ее, Василий, тоже тяжело болеет. Как обычно, убеждаюсь: часто человека страшит не тяжкий диагноз, не боль, не головокружение. Страшит и тревожит оставленный дом, в котором неизвестно что происходит. Близкий человек на другом конце Москвы, белый потолок, постоянно включенный телефон – Евдокия Петровна ждет звонка, но Василий редко звонит, болеет.
День за днем, ночь за ночью: в голове прокручиваются сотни негативных сценариев, сердце ждет беды, давит болезнь еще, тело слабеет, только тревогу ничего не берет – она растет и растет, прямо как опухоль.
Чем помочь человеку в такие моменты? Как объяснить, что важнее всего – остановить этот поток мыслей, подумать о себе? Но Евдокия Петровна обижается даже:
– За сто лет ни разу про себя не думала. Сто лет тревоги, сто лет переживаний за детей и близких.