— Мы летим в Антарктиду. Кто с нами — собирайтесь. Кто остается — держите границы здесь. Что бы ни проснулось там... — Лазарь помолчал. — Мы либо остановим это, либо встретим лицом к лицу.
— А если не остановите? — спросил Танака.
— Тогда пишите новую историю. Без нас.
Братья вышли из зала. За ними потянулись другие — Макклинток, Мария, несколько новичков. Немного. Но достаточно.
У выхода Лазарь остановился.
— Гор... а мы правда справимся?
— Не знаю. Но помнишь, что говорил дед?
— Что?
— Морозовы не бросают своих.
— Никогда.
Пошли к машине. Впереди ждал аэропорт. Потом — Антарктида. Потом — неизвестность.
Но пока они были вместе, пока в груди билось сердце (пусть и раз в десять секунд у Лазаря), пока в памяти жили дед и Рарог — они справятся.
***
ᚾᛟᚹᛃᛃ ᚷᛟᛞ
«В каждом сне есть дверь назад. Но не каждый хочет ее найти.»
ᚹ ᚲᚨᛃᛞᛟᛗ ᛋᚾᛖ ᛖᛋᛏᛁ ᛞᚹᛖᚱᛁ ᚾᚨᛉᚨᛞ
***
Снег в Нави всегда падал странно. Не вниз — вбок, по диагонали, иногда вверх. Но сегодня он вообще не падал. Висел в воздухе, как замороженный кадр.
Лазарь сидел на поваленном дереве, считая трещины на ногтях. Семь на левой руке, девять на правой. Вчера было шесть и восемь. Прогрессия ускорялась.
— Не спится? — Гордей подошел тихо, протянул флягу Степаныча.
— Я теперь вообще не сплю! — Лазарь отхлебнул. Самогон обжег горло, но вкуса не было. Как всегда в последнее время.
Степаныч храпел у догорающего костра, обняв пустую флягу как ребенка. Двести лет мертвый, а храпит как живой. Парадоксы Нави.
Лазарь встал, пошатнулся. Ноги плохо слушались.
— Пойду пройдусь.
— Далеко не уходи.
— Мам, я уже большой.
— Заткнись.
Отошел на десяток шагов. Снег под ногами не скрипел — слишком холодный даже для скрипа. В серой мгле что-то двигалось. Тени теней. Воспоминания тех, кто забыл, что умер.
И тут увидел.
Маленькая деревянная лошадка. Красная краска облупилась, грива из пакли свалялась. Но он узнал ее сразу.
— Не может быть...
Поднял. Лошадка была теплой. Живой. И сломанной пополам — ровно посередине.
— Док? — Гордей материализовался рядом. — Что наш...
Увидел лошадку. Замер.
— Это же...
— Та самая. — Лазарь повертел половинки. — Откуда она здесь?
— Не знаю. Но не нравится мне это.
Лазарь хотел выбросить находку, но рука не разжималась. Дерево пульсировало теплом. Как живое сердце.
— Я устал, Гор. — Слова вырвались сами. — Устал...
— Я знаю.
Гордей молчал. Потом обнял брата. Осторожно, но крепко.
— Давай поспим. Хоть часок. Утром решим, что делать.
— В Нави нет утра.
— Тогда просто поспим.
Вернулись к костру. Степаныч перевернулся на другой бок, что-то пробормотал про французов. Братья улеглись рядом, спина к спине. Старая привычка — так теплее и безопаснее.
Лазарь закрыл глаза. В руке — половинка лошадки. Теплая. Пульсирующая.
Чей голос? Мамин? Или...
Провалился в темноту.
***
Первое, что почувствовал — запах. Блины. Мамины блины с корицей и ванилью. Когда он последний раз чувствовал запах?
Лазарь открыл глаза.
Потолок. Знакомый потолок с трещиной в форме молнии. Детская комната в усадьбе. Обои с мишками — те самые, которые они с Гордеем изрисовали фломастерами.
Сел резко. Голова не кружилась. Руки...
Руки были нормальными. Розовая кожа, короткие ногти без трещин. Согнул пальцы — слушаются идеально.
— Что за...
— Лазарик! — голос снизу. Мамин голос. Трезвый, веселый. — Завтракать! Блины стынут!
Слез с кровати. Ноги — тоже нормальные. Никакого льда под кожей. Никакой прозрачности.
На полке — игрушки. Все на местах. Солдатики выстроены в шеренгу (Гордей всегда любил порядок). Машинки свалены в кучу (его рук дело). И там, на почетном месте — лошадка.
Целая.
Красная краска свежая, грива расчесана. Как новая.
Спустился по лестнице. Каждая ступенька скрипела знакомо — третья, пятая, предпоследняя. Запах усиливался. Блины, кофе, что-то жарится на сковороде.
Кухня.
Мама у плиты. Не худая, не с мешками под глазами. Здоровая, румяная, в фартуке с подсолнухами. Напевает что-то из Пугачевой.
За столом — отец. Живой. Читает газету, хмурится.
— Опять цены подняли, — бурчит. — На бензин теперь...
— Миш, не за завтраком, — мама оборачивается. — О, соня проснулся! Иди сюда, дай поцелую!
Подошел как во сне. Мама обняла, чмокнула в макушку. Пахло шампунем «Чистая линия» и чем-то еще. Счастьем?
— Мам?
— Что, солнышко? Садись, садись! Гордюша уже полтарелки умял!
Только тут заметил брата. Сидит напротив, жует. Но странно жует — механически, глядя в одну точку.
— Гор?
Тот дернулся, сфокусировал взгляд.
— Док. Ты... ты это видишь?
— Вижу.
— И что думаешь?
— Пока жую.
Сел. Мама тут же поставила перед ним тарелку. Гора блинов, сметана, варенье, мед. Парило.
Взял вилку. Отрезал кусочек. Положил в рот.
Вкус.
