Кто из этих жертв или легендарных фигур станет новым страшилищем Плезант-Вэлли, вполне достойным маски, что висит на стене магазина «Семейный доллар», покажет время. Сейчас на эту роль претендует Мрачный Мельник (на масках написано «Дэнни Трехо», «Нэйтан Эксплоужен» и «Гленн Данциг» – надеюсь, их имена и лица вам о чем-то говорят); все его преступления зафиксированы (я не говорю о слухах, но, возможно, в нашей школе есть сделанные тайком видеозаписи с ним), но затмить Стейси Грейвс ему едва ли удастся. Кто страшнее в 2020 году: мертвые девочки или здоровенные маньяки? Может быть, из мертвых восстанет убитая жена Летча Грейвса и заполнит собой тени, так нужные родителям, чтобы их дети боялись темноты? Или снова пришло время Иезекииля? Может быть, вернется Тобиас Голдинг и будет искать отмщения с помощью позолоченной кирки?
Не стоит забывать и об отце Дженнифер Дэниэлс с его нанесенными дочерью ранами, о пропавшей голландской студентке, которая все еще ищет своего парня, о Мелани Харди, изо рта которой вытекает озерная вода, об охотнике времен Великой депрессии, обвязанном мясом: тела этих людей так и не были найдены, а значит, их можно оживить рассказом. Как сказал Карл Маркс, «история повторяется дважды: первый раз в виде трагедии, второй – в виде фарса». Иными словами, эти эпизоды насилия постепенно превращаются в карикатуру. Время лечит, многочисленные рассказы создают систему, а потом история все пакует по-своему.
Возможно, Пруфроку стоит продлить этап лечения, мистер Армитедж. Мы едва пришли в себя после «Бойни в День независимости»; нам сейчас ни к чему, чтобы из-за полок с дешевыми стельками для обуви и чипсами неизвестных производителей на нас смотрел Мрачный Мельник.
Нам также не нужна галерея из убийц и покойников, потому что их явление отпугнет от Пруфрока потенциальных абитуриентов.
У нас и так хватает свободных мест на выпускном вечере.
Я вспоминаю отрывок из «Жестяного барабана» Гюнтера Грасса, который вы нам отксерили: немцы после Второй мировой войны начали открывать «луковые бары», где могли собираться вместе, чистить лук и плакать.
Пруфроку такая практика тоже не помешает.
Наверное, Эбби Грэндлин на своем заднем дворе. Лето. Отец готовит колбаски из оленины на гриле с деревянными ножками, затем на большом белом блюде режет куски мяса на густые сочащиеся монетки и разносит их всем, кого пригласил, дает каждому зубочистку, чтобы люди сами выбрали лакомый кусочек, а потом смотрит, как они с удовольствием эту вкуснятину уплетают.
И запах слегка недожаренного мяса Эбби помнит лучше всего.
Но ведь он… сжигает их на костре? Конечно. Сердце у нее гулко стучит, дыхание перехватывает, а уши слышат смешок отца, когда тот украдкой достает из холодильника запасы пива – больше, чем ему положено.
Где ты, папа?
Она быстро садится, и у нее сразу кружится голова. Предплечье блестит: кожа выделяет какой-то защитный жир, потому что она обожглась о горящую свечу.
Эбби отталкивает локтем горячий стеклянный подсвечник, тот со стуком отлетает, расплескивая воск, огонек пламени течет, как по желобку, течет… и гаснет.
Только сейчас обожженная колбаска пахнет совсем не олениной. Но Эбби понимает: это самая последняя из ее проблем.
Она хочет сесть ровнее и почти заваливается на бок. Не от боли, хотя боль есть, – от тумана в голове. И потом, словно со стороны, она понимает, в чем дело: ее глаза расфокусированы. Они посылают сигналы в мозг, но мозг не готов их принять. Потому что… потому что угол зрения у глаз стал шире, чем когда-то был.
Влажной правой рукой Эбби закрывает правый глаз, и возникает ощущение, с каким она в жизни не сталкивалась: половина мира словно хлюпает, а потом заливается красным цветом. Глазное яблоко висит на стебельке, и когда она ладонью прижимает место, где должна быть скула, то вдавливает правый глаз в полость на лице, которой раньше не было.
Ее тошнит, но наклониться она не может, и рвота течет по подбородку.
– Папа… – говорит или пытается сказать она.
Эбби знает, что надо закричать – в таких случаях люди кричат, – но, как ни странно, не хочет нарушать идеальную тишину вечернего спортзала.
В зале полумрак, горят только две свечи – может быть, три, если считать еще одну сбоку, у зоны свободного броска, – и она видит, где находятся Вайнона и Дженсен, но до них ей больше нет дела, она это знает.
Потому что она должна умереть.
И, кажется, уже почти умерла.
Свой выпавший глаз она держит где-то под подбородком, боится, что, если он упадет дальше, стебелек, на котором он держится – этот завиток, едва прикрученный к ее голове, напряженный мышечный комок, до сих пор соединявший глаз с мозгом, – вдруг ослабнет, начнет разматываться, и тогда пути назад уже не будет, поэтому она ползет по полу, упираясь в него левой рукой. Ноги подоткнуты сзади, не без некоторого изящества, но лишь потому, что подать им другую команду она не может.
Где-то впереди ее сумочка. Телефон.
