И следующие три дня я просыпался только для того, чтобы снова заснуть - неважно, с помощью виски или таблеток. Мне было нужно только как можно дольше держать себя в этом состоянии оцепенения, где каждое действие машинально.
Я игнорировал телефон.
Я практически не вставал с кровати.
Я просыпался для того, чтобы посмотреть на мигающий от уведомлений и сообщений автоответчика телефон.
Я не мог и не хотел ни о чем думать.
Единственный человек, с которым я связался за эти дни - мама. Я позвонил ей на третий день, ненавязчиво поинтересовался, все ли у них хорошо и сказал, что хочу приехать в ближайшие дни. Услышав ее голос - впервые с того момента, как я позвонил ей из телефонной будки в Лондоне, напуганный тем, что я умираю - я почувствовал себя так, словно все наконец-то начало возвращаться на свои места. Она была напугана моим долгим молчанием, когда даже Эмили не могла рассказать ей, что со мной, и мне пришлось убедить ее, что все в порядке, просто мне нужно было время, чтобы отдохнуть.
И усмехнулся сам про себя - я снова гнался за временем.
А на четвертый день я стал потихоньку покидать свой защитный панцирь. Он ослаб, стал совсем тонким, дал трещину: мне начали сниться сны. Сначала размытые отрывки, в которых я ничего не понимал - какие-то люди, что-то похожее на рынок, музыка, поверхность воды и хор голосов, а потом они стали четче, сюжетнее и вместе с ними неизменно приходило ощущение дежавю, словно я это уже видел.
Мне снился Адам. Мне снилось, что он что-то читал мне на вывеске, прищурившись от яркого солнца, пока я держал его за руку; мне снилось, что он приманивал к себе бродячую собаку, протягивая ей кусочек мяса и тихо подзывая ее; мне снилось, что он обнимал меня поперек груди, утыкаясь носом в мое плечо; мне снилось, что он откидывал голову и подставлял ее под солнечные лучи. В конце концов сны о нем вытеснили других людей и другие отрывки, и теперь, если я засыпал, то только для того, чтобы увидеть еще немножко из своей прошлой жизни. Я видел его счастливым, улыбающимся, спокойным, шутящим, разморенным солнцем; я видел его со светлыми волосами, растрепанным, гладко причесанным, с челкой; я видел его человеком и демоном, и даже во сне я знал, что, каким бы разным он ни был, он мой.
Всегда мой.
Мне снилось, что он опрокидывал меня на белоснежные простыни, склоняясь надо мной и дразня легкими, едва ощутимыми поцелуями; мне снилось, что я писал ему маленькие записочки, оставляя их на подушке ранним утром; мне снилось, что я бежал по тропинке через поля к реке и солнце стояло в зените.
Я просыпался и машинально цеплялся за одеяло, ощущая, как тонкие, невесомые сновидения утекают сквозь пальцы и я хватаюсь за них в нелепой попытке их удержать. Я открывал глаза и смотрел в потолок, пытаясь сохранить призрачное ощущение легкой эйфории от сна-воспоминания, в котором когда-то все было хорошо.
Я не думал о том, что он рассказал мне. Я понимал, что все это - лишь моя попытка убежать от реальности, спрятаться, потянуть время; что в конечном счете я вернусь к нему, как возвращался всегда, и наступил тот момент, когда, просыпаясь, я ощущал радостное предвкушение и понимал, что еще несколько часов, несколько сновидений, несколько таблеток - и я вернусь к нему.
Мне просто нужно было время, чтобы это ощущение пришло.
Мне просто нужно было проснуться и понять, что я беззвучно повторяю его имя и надеюсь, что он отзовется.
…
В Аду было оживленно, несмотря на время - когда двери лифта открылись, стрелки моих наручных часов только-только перешагнули цифру в пять утра. Я чувствовал себя скованно в демоническом одеянии; мне казалось, что все смотрят на меня и перешептываются, и я пересек холл быстрым шагом, надвинув капюшон на лицо и надеясь спрятаться от взглядов, которые, возможно, были только в моей голове.
Свернув в коридор, ведущий в его покои, я сбавил шаг. Моя решимость увидеть его не исчезла и не ослабла, но у дверей я на несколько секунд замер, прежде чем постучать. Я прислушивался к тишине и надеялся расслушать хоть что-нибудь за плотными высокими дверьми, хоть малейший признак того, что он там и готов меня принять, но здесь, вдали от оживленного холла, царила такая тишина, словно здесь все было заморожено, остановлено во времени до какого-нибудь более лучшего, более счастливого момента; когда, возможно, все наладится и я перестану проходить сквозь года и века, чтобы найти его.
Во всей этой обреченности всегда было что-то романтическое и болезненное. Оглядываясь назад, я думал, что боль, наверное, всегда была неотъемлемой частью наших отношений. Боль утраты. Боль ожидания. Боль в попытках удержаться на этом острие и не сорваться вниз.
