Главной из них была та, что называлась «безумием». Безумием было брать ее с собой. Безумием было надеяться на то, что она станет вести себя нормально после истерики в торговом центре.
Ведь это было началом, тем самым колокольчиком, который зазвенел в мозгу, прося обратить внимание на это.
Безумием было ждать, что она почувствует, доверится своей интуиции и не станет искать надежного спонсора. Безумием было вытаскивать ее из передряги, не в силах противостоять идиотскому чувству ответственности и воспитанию… Я мог плевать на мнение окружающих, но не настолько чтобы бросать глупых девчонок в беде. Это называлось бы лицемерием.
— Что ты сделаешь? — поинтересовалась она, не сумев скрыть издевательскую усмешку.
Она не могла слышать тот разговор. Никак. Я не страдал глухотой. Но даже если я ошибался и права была Ида, подсмеиваясь над моей древностью, то я не был дураком и не изменял своим принципам, проверив номер с ног до головы, удостоверившись в отсутствии какой-либо скрытой техники. Она не могла слышать меня. Но сделала это.
— Что?!
Но даже несмотря на мое желание допытаться до правды, я не желал, чтобы Карину слышал один ни в чем неповинный человек. Не имеющий никакого отношения к моему порывистому решению и дрянным отношением с матерью.
— Ты не посмеешь! — ответила девчонка, вскинув голову. — Сделать ничего ведь тогда…
— Хочешь проверить, что я смогу сделать, а что нет? — перебил я ее поток самодовольных рассуждений.
Губы изогнулись в улыбке помимо воли. Хотя улыбаться не хотелось от слова «вообще».
— После того, что ты устроила мне?..
— Я ославлю тебя на весь мир! — воскликнула Карина, с мстительным выражением лица. — Никто не захочет принимать тебя, а в первую очередь твоя дражайшая знать!
Я поразился тому откуда в ней столько злости. Но не удивился неправильно сделанным выводам. Я сам не стал ей рассказывать всего, а просто предложил сделку, ограничившись самым простым и популярным рассказом.
— Так значит? — я задал вопрос и вновь улыбнулся ей, не сомневаясь в том, что улыбка вышла примирительной.
Обычно я предпочитал, чтобы мой внешний вид не выражал ничего, но тут порадовался тому, что могу изобразить любую эмоцию на своем лице.
— Может ты успокоишься уже? Прекратишь кричать, как ненормальная и дашь мне свою руку, чтобы мы могли продолжить прогулку и сделать вид, что эксцентричный Николас всего лишь повздорил со своей не менее вздорной русской подружкой?
Карина колебалась, но все-таки вложила свои пальцы в мою ладонь.
— Ведь все так и не более того, верно?
Она не услышала подсказки в моем ответе, не отказалась от руки, не развернулась и не зашагала прочь.
Испытал ли я разочарование? Да. Но не более того.
Вместо того, чтобы обнять, поцеловать и беззаботно рассмеяться, как следовало поступить в подобном случае, я потащил ее за собой в сторону ворот, к которым так стремилась другая девушка.
— Куда мы идем? Николас, перестань! Отпусти меня! Сейчас же! Помогите! Николас! Пусти! Ты скотина! Отпусти сейчас же!
Я не обращал внимание на ее попытки вырваться, на крики, брыкания и на то, что она билась и пыталась лягнуть меня в коленку. Как и говорилось ранее совсем другой женщине я знал этот клуб вдоль и поперек, а в нем все знали меня.
— Не впускайте ее на территорию! — бросил я двинувшейся в нашу сторону охране. — Если Рэдгрейв спросит кто распорядился, то сошлитесь на Николаса Элджерона.
Я сомневался в том, что Стивен[1] захочет видеть на территории клуба столь склочную особу, как Карина и распорядится впустить ее обратно, но все же подстраховался. У меня, как у всякого нормального человека, имеющего свое собственное мнение были неприятели, которые могли вывернуть увиденное и услышанное в совершенно иную сторону.
Зачем? Чтобы повеселиться. Чтобы довести добряка Роберта. Чтобы было о чем поговорить и позубоскалить после.
А так Стивен позвонит мне, если вдруг засомневается в адекватности моего поступка.
— У нас с тобой договор! Ты помнишь это? Ты должен мне деньги!
Карина отступала то в одну, то в другую сторону, не желая покидать мероприятие полное венценосных особ. Карина не сдавалась и отказывалась пройти к стоянке с кэбами.
— Если ты не прекратишь все это и вздумаешь кинуть меня, то я найду твою драгоценную матушку и расскажу ей все о той афере, что ты заварил за ее спиной!
Я поморщился. Она считала меня совершенным мерзавцем, хотя, я не давал ей повода думать о себе в таком ключе.
Даже ситуация с Артемидой не была достаточным поводом для подобного отношения. Разве отказал я ей в чем-то? Попрекнул деньгами? Озвучил стоимость подарков? Бросил? Или сказал, что она недостаточно хороша?
Нет.
Но тогда откуда взялось все это? Кто обидел эту девчонку или это память крови в ней говорит и ищет зло и несправедливость в каждом, кто обеспеченнее и успешнее, чем она сама?
— «Кинуть? Заварил? — переспросил я, ощутив кислое послевкусие. — Почему я раньше не видел тебя такой?
Вопрос был риторическим нежели действительно требовал ответа. Потому что я предпочитал не ссориться и не доводить женщин до истерик, как бы отвратительно они ни вели себя.
