Помещение для ГСГ выглядело зловеще. На потолке белела лепнина, в предбаннике с кушеткой стояло огромное антикварное кресло, – а в середине зала возвышалась космическая установка и сбоку мерцала застекленная кабина, в которой за мониторами сидели люди. Меня попросили раздеться ниже пояса и проследовать к космической штуковине. Под ней был металлический стол с распорками для ног.
– Спортом занимаешься? – спросила пожилая врач-рентгенолог, которая возникла рядом с Шалиной; обе они были в масках и напоминали служительниц какого-то культа. – Видно по ногам.
Шалина сделала мне в живот укол местной анестезии. После этого я смотрела только вверх, боясь наблюдать за тем, что происходит внизу. Космический аппарат загудел. При проверке труб в матку под давлением закачивают специальную жидкость, чтобы было видно, проходимы они или нет. В то же время рентген сверху делает снимки. Лязгающие звуки и шум усилились. Мне стало нестерпимо больно внизу живота – словно включили менструальный спазм и вывернули тумблер ощущений на максимум. У меня пересохло во рту.
– Потерпи, – ласково сказала Шалина; медсестра в шапочке и маске взяла меня за руку. – Почти всё.
Я смотрела на потолочную лепнину – и думала о том, что маме, наверное, было гораздо больнее, когда я появлялась на свет.
Наконец, боль ослабла, звуки затихли, и мне разрешили осторожно слезть. Меня проводили к кушетке, выдали толстенную прокладку, дали одеться и попросили прилечь. Им нужно было минут десять понаблюдать за мной и убедиться, что я перенесла процедуру нормально. Шалина попросила подойти к ней с результатами и удалилась. Боль прошла окончательно.
Пожилая врачиха уселась в антикварное кресло и уложила ноги в аккуратных туфлях на кожаную приступку. Когда мне разрешили встать и сказали, что снимки готовы, она пригласила меня в темную кабинку, чтобы взглянуть на них.
– Обе трубы проходимы, – произнесла она, глядя на полупрозрачные рентгены. – У тебя всё нормально. Забеременеешь. – Меня удивил контраст ее прически, аристократических манер, обстановки и этого обращения на «ты»: – Во всём виноваты мужики, – добавила она.
– Что? – удивленно переспросила я.
– Запомни: во всём виноваты мужики. Сейчас из трехста человек до донорства допускается всего один. Ты представляешь? У всех поголовно негодная сперма. Так что иди, и всё будет как надо. А мужик твой пусть сам проверяется, – с этими словами она вручила мне конверт с заключением.
– Только смотри, спортом своим сегодня не занимайся, – добавила она, когда мы шли по коридору.
– А завтра? У меня забег.
– Завтра – пожалуйста.
Мы всё еще шагали рядом, и я осмелилась задать вопрос:
– Слушайте, а то, что я бегаю, влияет на зачатие?
– На него всё влияет, – отрезала она.
– Но все-таки: что мне, спортом перестать заниматься?
– Слушай, – вздохнула она. – Вот нравится тебе? Чувствуешь себя здоровее? Тогда живи, как живешь. И всё придет. Виноваты мужики. А мы, женщины, всегда и во всём правы. Запомни.
На следующий день я побежала полумарафон. После пяти километров начала задыхаться. Шалина прописала мне несколько антибиотиков – и, видимо, от лекарств, пережитых боли или вмешательства, тело плохо мне подчинялось.
Захотелось сойти с дистанции. Забег проходил на Крестовском острове, я бежала, постоянно оглядываясь на кусты и газоны, которые так и приглашали замедлиться, уйти в прохладную тень. В голове вертелись мысли, что я слишком на себя наседаю: нельзя после такой процедуры подвергать себя тяжелой нагрузке. Но статус спортсменки и воображаемый разговор с Костей (который, конечно, пожалел бы меня, но втайне решил бы, что я сдалась) не давали мне остановиться.
В итоге я добежала до финиша с самым плохим, по моим меркам, временем, но все-таки добежала. Я фоткалась с компанией друзей и знакомых, которые тоже участвовали, и улыбалась во весь рот: на глазах у других я жила супернасыщенной жизнью, бегала, собиралась в горы и не планировала никаких детей.
Постоянные визиты к врачам и болезненные процедуры были тайными. Я не хотела признавать свою растерянность. После ГСГ я вновь убедилась, что со мной всё в порядке, и надо просто тщательнее контролировать овуляцию. Всему свое время.
И я начала готовиться к восхождению на Эльбрус.
Роман – это марафон на ниве писательства. Как и бег на длинную дистанцию, он требует массы сил и времени, но не имеет предсказуемого результата. Ты не знаешь, добежишь ли, не знаешь, издадут ли тебя, как не знаешь, забеременеешь ли: можешь только надеяться на лучшее, полагаться на свои силы, несгибаемый дух, а еще – на удачу.
Дух тоже нужно тренировать. Не говоря уже о технике. В беге это – постановка ног, наблюдение за пульсом, за темпом, еда каждые пять километров после пятнадцатого, намеренное замедление. А в писательстве – замысел, идея, представление о сюжете и персонажах, и далее – терпеливое письмо.
