Император, управляющий колесницей, тщательно готовящийся к выступлениям в роли кифареда и учреждающий греческие игры, к которым римская публика должна привыкнуть, – к чему все это? Неужели Нерон не замечал протестных настроений в своем окружении, неужто его не волновало то, что его представления о развлечениях, в том числе вовлечение в развлекательную программу аристократов, нарушали социальные нормы? Античные авторы не оправдывают поведение Нерона, загоняя его в рамки самонадеянного сумасшествия или все возраставшего цинизма. Однако это слишком простое объяснение.
За творческим началом Нерона стояла концепция, которая начала набирать обороты после первых робких попыток воплотить ее в жизнь на Ювеналиях и Нерониях. Весь этот комплекс непонятен без учета огромного почитания Нероном греческого культурного наследия. Его постановки уходят своими корнями вглубь местных обычаев и традиций, которые, как можно с уверенностью заключить, отчасти были восприняты и Римом[861].
Конечно, существовали разногласия, примирить которые было трудно. Огромное значение для массовых развлечений в Риме той публики, которая обеспечивала антураж для выступлений как участников, так и организаторов фестиваля, в Греции полностью отсутствовало. На греческих ипподромах часто даже не было предусмотрено зрительских трибун. Кроме того, там в гонках на колесницах, как правило, соревновались аристократы, в то время как в Риме в роли возничих выступали рабы и вольноотпущенники, и их с восторгом встречали как «своих». Нерон объединил оба этих мира, став неофициальным лидером аристократии, и теперь он сам поднимался в квадригу и на сцену, побуждая других представителей высшего сословия делать то же самое.
Аристократы старой закалки по понятным причинам не видели в артистизме Нерона ничего близкого для себя. Идеи императора имели мало общего с традиционными римскими идеалами, которые Август в очередной раз решительно навязал новому порядку – принципату: достижения на форуме или на войне, казалось, больше не имели для Нерона никакого значения. Вместо этого вознаграждались музыкальные таланты. Было ли это привлекательно? Для выходцев из семей, которые веками основывали свое самосознание на таких ценностях, как чувство долга перед государством, военная доблесть и строжайшая дисциплина во всех жизненных ситуациях, вряд ли. Тацит выражается иначе. Например, он спрашивает: принесло бы пользу римскому праву, если бы судьи отныне обладали познаниями в музыке?[862] Для него этот вопрос, конечно, риторический, и он вполне оправдан с точки зрения консервативных кругов аристократии.
В этом смысле артистизм Нерона был не наивным увлечением, а в высшей степени политическим. Условия эпохи империи неизбежно сделали принцепса образцом для подражания. То, что он считал хорошим, становилось модой, а зачастую и нормой. Кто не поддерживал творческие наклонности Нерона, тот был против них – и, следовательно, против него самого.
В случае с Нероном опасным было то, что особые императорские предпочтения охватывали совершенно иную целевую группу, чем того желала бы знать: плебс. Нерон завоевал сердца широких слоев населения своей искренней страстью к гонкам на колесницах, музыке и искусству – возможно, не так уж и случайно. Разногласия с некоторыми членами сената по этому поводу он воспринял спокойно, сознательно или же неосознанно. Однако, несомненно, куда больше аристократов были способны и готовы смириться с осуществленной Нероном коренной ломкой традиционных принципов правления, нежели предполагает литературная традиция. Здесь также прослеживается связь с политической системой: принципат во многом ограничил традиционные способы достижения славы и почета посредством риторики и войны. Поэтому неудивительно, что аристократия искала, признавала и принимала новые способы борьбы и конкуренции[863]. Стало еще интереснее, когда в этом направлении с энтузиазмом отправился и сам император. Правда, ближайшее окружение Нерона представляло собой своего рода эхо-камеру. Тем не менее Нерона наверняка время от времени убеждали в том, что он может предложить благородным современникам что-то действительно стоящее.
Примерно через 20 лет после смерти Нерона Марциал написал эпиграмму, в которой он ясно отразил сложные отношения между императором и потомками. «Что может быть хуже Нерона, – спрашивает Марциал. – И что может быть лучше его бань?»[864] Этим довольно завуалированным комплиментом Марциал намекает на комплекс терм, который Нерон приказал построить на Марсовом поле. Работы над ним начались еще в 57 году и были частью масштабной реконструкции Марсова поля. Август и его ближайшее доверенное лицо и зять Марк Випсаний Агриппа уже вели здесь активное строительство[865]. С тех пор этот район привлекал обывателя театрами и амфитеатром, зрительными залами и термами, подаренными гражданам Агриппой[866].
