Формальные обстоятельства восшествия на престол были улажены, но тело Клавдия по-прежнему лежало в императорском дворце, омытое, умащенное и наряженное, в ожидании погребения. Постановление сената возвело умершего в ранг богов, и отныне ему за государственный счет поклонялись как божественному Клавдию, по примеру божественного Августа[472]. Других божественных императоров до сих пор еще не было, Тиберий и Калигула остались ни с чем. Плохие отношения Тиберия с сенатом и ужасные отношения Калигулы со всеми людьми на свете препятствовали посмертному обожествлению. С Клавдием, правда, тоже были проблемы, но сенат поддержал consecratio[473]. Это был знак готовности поддержать нового правителя и смотреть в будущее[474]. Нерону обожествление отчима в любом случае пошло на пользу, поскольку он стал сыном бога. В надписях и на монетах теперь, как уже упоминалось, писали Nero Divi filius[475].
Агриппина, по инициативе которой, без сомнения, состоялась консекрация Клавдия, в то же время стала вдовой бога, из чего она тоже могла извлечь выгоду. Культовое поклонение божественному Клавдию, естественно, было в ее руках[476]. Поскольку новому богу требовалось подходящее жилище, Агриппина прежде всего начала строительство огромного храма на Целийском холме. Агриппина и в этом пошла по стопам своей прабабушки Ливии, которая после смерти Августа также стала жрицей жертвоприношений для посмертно обожествленного супруга, прежде чем в январе 42 года при Клавдии она, наконец, сама не вошла в круг небожителей в качестве Божественной Августы[477].
Однако в день похорон Клавдия ответственность на себя в первую очередь должен был взять Нерон. Речь шла о словах и ценностях. Римские аристократы эпохи ранней империи не уставали использовать в судебных выступлениях или политических дебатах такие термины, как fides (верность), virtus (доблесть), modestia (умеренность) или pietas (благочестие), и обвинять друг друга в пренебрежении ими. Другое дело, что обращаться с древнеримским каноном ценностей в повседневной жизни можно было весьма свободно – как поступали и сами обвинители. Даже в имперские времена политика в Риме была игрой на сцене. Нерон стал публичной фигурой, вынужденной играть определенные роли, самое позднее, после свадьбы Агриппины и Клавдия. С приходом к власти ожидания относительно его безупречного поведения возросли прямо-таки в геометрической прогрессии. Простора для маневра в отношении моральных ценностей не было. Напротив, он должен был доказать, что обладает необходимыми достоинствами правителя. Похороны Клавдия предоставили ему первую возможность проявить себя, поскольку многие, если не все, взоры римлян по этому случаю были обращены на него. Впервые он выйдет к народу как император! Римская общественность ожидала от него pietas – чувства долга, благодарности и сыновней любви к умершему, и все это без какого бы то ни было лицемерия.
Похороны предоставляли много возможностей продемонстрировать pietas, но не меньше возможностей они предоставляли и для того, чтобы попасть впросак. Последнего, вероятно, опасался и Сенека, тем более что все источники умалчивают о человеческих отношениях между Нероном и Клавдием. Итак, в качестве меры предосторожности Сенека сам взялся за перо для написания обязательной laudatio funebris, торжественной заупокойной речи. Однако таким образом он скомпрометировал Нерона, несмотря на благие намерения в отношении потомков: по словам Тацита, некоторые seniores[478], слушавшие речь, вспомнили, что до сих пор каждый новоиспеченный император был сам в состоянии подготовить достойную речь[479].
Согласно Тациту, Сенека также не всегда находил правильный тон в содержании речи. Обычное перечисление деяний предков – несомненно, длинный отрезок речи, поскольку примерно за 500 лет род Клавдиев мог похвастаться 28 консулами и 6 триумфаторами[480], – все слушали с восторгом. Однако никто не поверил заявлению Нерона о том, что Клавдий был дальновиден или даже мудр, как следовало из финала речи[481]. Этот образ никак не вязался с представлением современников о покойном императоре. Он был по сердцу лишь немногим ученым людям, которые писали исторические сочинения.
<p>Радужные перспективы</p>Нерон, к удовлетворению некоторых не сумев пройти испытание laudatio funebris, во второй раз обратился с речью к сенату[482]. На этот раз его выступление было блестящим. Consecratio и laudatio funebris подчеркнули его близость к Клавдию, чего Нерон и добивался. Теперь пришло время дистанцироваться, необходимое для того, чтобы придать очертания новому принципату.
