Нерон. Безумие и реальность полностью

Наблюдательная аристократия сделала собственные выводы из того, как Нерон рассматривал эти дела, – выводы положительные. Только старики помнили, что delatores, наемные или действующие от своего имени обвинители, когда-то подвергались наказаниям. При Клавдии даже намеки на преступления по статье crimen laesae maiestatis («оскорбление величия») и другие заговоры против принцепса, как правило, расследовались и заканчивались не в пользу ответчика. Почти за 14 лет правления Клавдий приговорил к смертной казни около 20 сенаторов и всадников. Лишь немногим из них удалось отделаться ссылкой, и малая часть была оправдана[588].

Хотя 55 год был связан с обвинением Агриппины, и в этом деле Сенека и Бурр советовали проявлять такт, казалось, что Нерон будет вершить правосудие не так предвзято, как его предшественник. Об этом он заявил в своей речи при вступлении на престол и, казалось, сдержал слово. Панегирик Кальпурния Сицилийского, посвященный началу правления Нерона, также славит возвращение закона и порядка[589].

Агриппина же, напротив, шла по нисходящей, на которой она оказалась после смерти Британника. Нерон не доверял своей матери так, как раньше, и перестал обращать внимание на ее политические советы. С весны 55 года Агриппина в политическом плане находилась в тени. Больше всего этому радовались Бурр и Сенека. Они с самого начала находили влияние Агриппины обременительным, но никогда бы не посоветовали просто устранить правнучку Августа. В понимании двух главных советников императора было что-то весьма отрадное в том, что Нерон повзрослел и отдалился от своей матери.

Менее приятным оказалось то, что Нерон за довольно короткое время развил в себе исключительный инстинкт сохранения власти. Хотя до сих пор никаких конфликтов с сенатом у него не было, и на молодого императора по-прежнему возлагались большие надежды, но вероломные убийства членов семьи все-таки относились к разряду политических убийств. Все такого рода вещи должны уйти в прошлое и ассоциироваться лишь с Клавдием, Калигулой, Тиберием и, пожалуй, даже Августом. Сенека четко и ясно изложил это устами Нерона в его первых выступлениях в сенате. Тогда лейтмотив звучал так: у всех предыдущих императоров руки были по локоть в крови, а затем появился Нерон. И что же в итоге? Братоубийство и едва не случившееся убийство матери.

Сенека по-особому подошел к этой проблеме. Он написал текст, мало чем отличающийся по содержанию от классического «княжеского зерцала», чтобы показать Нерону, своему теперь уже всемогущему воспитаннику, добродетель clementia, милосердие, – и побудить его стремиться к ней. Сенека завершил «О милосердии» в конце 55 года, адресуя послание в форме диалога непосредственно Нерону. В тексте есть любопытные мысли: что нужно правителю, чтобы использовать свою власть для всеобщего блага? Император и государство связаны, как душа и тело: когда император благотворит своим подданным, он благотворит и себе[590]. Добрые поступки приятно совершать каждому, но особенно тому, кто, в силу своей всеобъемлющей власти, не имеет для этого каких-то внешних причин. И вдобавок ко всему errare humanum est – человеку свойственно ошибаться: если бы всех римлян наказали за их проступки, большие и малые, Город быстро бы опустел и остался без граждан. Поскольку над ним стоят только боги, император должен представить себе: хотел бы он, чтобы Юпитер тотчас же метнул в него молнию, стоило ему хоть раз ошибиться?[591] Вновь появляется Август, которого Сенека дважды приводит в пример: с одной стороны, он суровый, жестокий и беспощадный на пути к власти, то есть заметно уступает, казалось бы, кроткому от рождения Нерону, с другой – он, как правитель, исполнен доброты и милосердия, а следовательно, являет собой в глазах молодого властителя прекрасный образец для подражания.

Добрые слова, добрые дела, уступчивость, внимательность и дальновидность в выводах и суждениях: в трактате «О милосердии» Сенека дает Нерону ориентиры для того, чтобы стать заботливым и внимательным правителем. О том, что clementia в то же время принесет императору менее бескорыстную политическую выгоду, написано между строк[592]. И еще кое-что: произведение дает замечательное представление об истинной расстановке сил. Принцепс, описанный Сенекой, далек от того, чтобы вписаться в конституционные рамки республики. Ориентирами являются боги, а не сенаторы: император предстает перед читателем как абсолютный монарх, который в конечном счете обязан только своей добродетели, но в то же время явно привержен ей[593].