Нерон не единственный император, которому античная историография приписывает подобные выходки[601]. Первым был Калигула, который, как говорят, в юности, замаскировавшись, выходил ночью на римские улицы, движимый страстями и жестокостью, но тогда он еще не был императором[602]. Согласно Светонию, Отону, занявшему императорский трон на три месяца в период хаоса после смерти Нерона, в юные годы пообломали рога на улицах Рима[603]. Возможно, Нерон даже научился нескольким грязным трюкам у Отона, который был на пять лет старше императора, принадлежал к ближайшему кругу его друзей и, несомненно, сопровождал последнего в ночных вылазках[604]. Даже император Коммод, которого никто из древних авторов особо не уважал, регулярно пускался в ночные авантюры, посещал публичные дома и пил до упаду – по крайней мере, таково краткое изложение его любимых занятий, помещенное в «Истории Августов»[605].
Истории о «плохих» императорах, в молодости не знавших меры и терроризировавших Город, которым впоследствии они должны были управлять, следует интерпретировать как клише. Ночные вылазки Нерона в глазах историков и биографов, вышедших из рядов аристократии, нарушали границы дозволенного тем, что на краткий миг соединяли две разделенные по понятным причинам сферы – императорский двор и улицу[606]. С этой точки зрения было не так уж и сложно приписать императору-мародеру уже после его смерти всевозможные неприятные эпизоды и подробно поведать о ночных бесчинствах, независимо от того, происходили они на самом деле или нет.
Однако истории об издевательствах и избиениях банд, организованных молодыми повесами из благородных семей, безусловно, не чистый вымысел. Комедиограф Плавт прекрасно знал об этом явлении в конце III века до н. э., как и Ливий во времена Августа[607]. Примерно 100 лет спустя Ювенал в своих сатирах описывает, как выглядела встреча с такой бандой в глазах жертвы: оставалось надеяться лишь на то, что удастся вернуться домой хотя бы с несколькими целыми зубами[608].
В 56 году Нерону было 18 лет, он беззаботен и окружен множеством людей, ожидавших, что близость к нему даст плоды, и никогда ему не прекословивших: льстецами, придворными, а также друзьями, такими как Отон или Сенецион, сын императорского вольноотпущенника, поколение которых отличалось от поколения серых кардиналов Сенеки и Бурра. Влияние последних на императора значительно ослабло. Сверстники пользовались бо́льшим авторитетом и вместе с императором уходили в ночь сеять хаос. Однако, по словам поэта «золотого века» Горация, от безбородого юноши вряд ли стоило ожидать иного:
Примерно на втором году своего правления Нерон начал осознавать и исследовать возможности, которые ему давала власть, чему способствовало также растущее отдаление от матери. Императорский титул казался ему подарком, который он не хотел отдавать. Границ будто бы не существовало вовсе. Взору Нерона представали прежде всего те вещи, которые были ему приятны.
