…[и] были только хаос и бесформенность, и Энки созвал всех старших богов, всех своих братьев и сестёр, на совет и сказал им: «Печально и прискорбно, что мы, всемогущие боги, так одиноки во тьме, среди хаоса и бесформенности, и нет того, кто был бы подобен нам, и всё же не настолько подобен, чтобы мы могли назвать его себе равным, потому как сами мы в своём величии и могуществе подобны и равны друг другу, и хоть, с одной стороны, это хорошо и прекрасно, с другой – совсем не хорошо и не прекрасно и даже очень скверно». Так говорил старый Энки и умолк на полуслове, и его братья и сёстры недовольно зашептались между собой, и наконец один из них ответил на слова Энки: «О чём и к чему ты ведёшь свою речь, седобородый Энки? Это ясно, что мы подобны и равны друг другу в нашем могуществе, и это хорошо и прекрасно, в этом нет никакого сомнения. И ясно также, что это хорошо и прекрасно, с какой стороны ни посмотри, а потому нам не понятно, о какой ещё другой стороне ты толкуешь, с которой это совсем не хорошо и не прекрасно, а даже – подумать только! – скверно, и притом очень скверно. Ты прервал свою речь на полуслове, оставив нас в растерянности и неведении относительно твоих многомудрых мыслей, что не слишком-то по-братски, а потому мы вынуждены просить у тебя разъяснений, что же такого скверного в нашем подобии и равном могуществе, и отчего может потребоваться нам некто, не вполне нам подобный, и откуда, скажи на милость, ему взяться, если среди хаоса и бесформенности нет никого, кроме нас?» Усмехнулся старый Энки в седую бороду и отвечал так: «Скверно в нашем подобии и равенстве то, что ни один из нас не властен над другими, иными словами, каждый из нас одинок в своём величии, и нет ни у кого из нас преданных слуг, нет ни виночерпиев, ни хлебодаров, нет тех, кто славил бы нас в нашем могуществе – каждого по отдельности и всех купно». Снова умолк Энки, и на этот раз согласно закивали его братья и сёстры и смиренно ждали, когда он продолжит свою речь, и он продолжил: «Потому-то я и созвал вас, потому-то и попросил вас явиться, чтобы посвятить в мои многомудрые мысли и сообщить моё решение, потому как решил я не больше и не меньше, чем сотворить того, кто был бы нам подобен настолько, что мы бы уже не чувствовали себя столь одинокими в своём равенстве и могуществе, и всё же не настолько подобен, чтобы мы не могли помыкать им, как нам вздумается, и сделать его нашим виночерпием и хлебодаром, иными словами, нашим преданным и верным слугой и прислужником». Тут уж совсем одобрительно поглядели старшие боги на седобородого Энки, а иные принялись даже хлопать в ладоши и кричать, чтобы скорее переходил он от слов к делу и рассказал им, из какого материала и каким образом собирается он создать им слугу и прислужника, и, если удастся ему выполнить свои обещания, изберут его боги первым среди равных, и каждый поклонится ему и поклянётся в вечном уважении и почитании. И тогда, помолчав ещё немного, чтобы распалить их любопытство, сказал Энки: «Вы спрашиваете меня о материале, из которого я намереваюсь сотворить нам верного слугу, а точнее сказать, слуг, ибо потребуются они нам во множестве, так я с готовностью отвечу, потому как именно у меня, повелителя подземных вод, этого материала в избытке, ведь на дне океана Абсу достаточно мягкого ила и грязи, из которых я с лёгкостью вылеплю фигурки, чтобы затем оживить их моим божественным словом» <несколько слов неразборчиво> зачерпнул Энки целую пригоршню грязи со дна подвластного ему океана и принялся лепить из неё фигурки, очертаниями схожие с очертаниями его братьев и сестёр, иными словами, имевшие по две ноги, по две руки, по одному туловищу и по одной голове, однако фигурки получались у него кривые и кособокие – частью оттого, что Энки был не столь умел в лепке, сколь в плетении витиеватых речей, частью же оттого, что грязь со дна океана была слишком липкой и водянистой, чтобы из неё можно было изготовить нечто определённой формы. Закончив лепить фигурки, приказал им Энки ожить, и они принялись возиться и копошиться, но ни одна из них не была в силах подняться на ноги и не могла произнести ни одного членораздельного слова, потому как с каждым мгновением грязь, из которой они были вылеплены, всё больше расплывалась и расползалась, и ноги их заплетались и склеивались друг с другом. Руки прилипали к телам, и не могли они также открыть ни рта, ни глаз, поскольку и губы их, и веки оставались сомкнутыми и запечатанными. С жалостью смотрели боги на творения Энки, невесело качали головами, и Нинмах, великая матерь, проникшись жалостью к бедным существам, попыталась накормить их, но они не могли принять пищи. Тут уж моё терпение иссякло, ведь своими разговорами Энки отвлёк меня от моих размышлений, которым я спокойно предавался вдали от своих братьев и сестёр, а из разговоров этих вышла одна только водянистая грязь, наделённая к тому же смутным подобием жизни, – нечто, уже не безжизненное, но и не вполне живое, иными словами, ни то ни сё. Терпение моё иссякло, говорю я, а потому своим словом возвратил я новосотворённых существ в небытие, откуда они вышли, когда же Энки попытался за них вступиться, я ухватил его за седую бороду и вырвал её всю без остатка, так что он завопил от боли и залился слезами, и швырнул его, кричащего и обливающегося слезами, в пучины океана Абсу. Такова история о том, как Энки пытался сотворить человека.
