Мне пришлось отложить оставшиеся фотографии более чем на месяц из-за простуды, приведшей к двустороннему воспалению лёгких, уложившему меня в постель на все каникулы, которые я намеревался посвятить работе с древними текстами. Стоило мне прикрыть глаза и задремать, как в тумане, заполняющем область между бодрствованием и сном, начинали проступать смутные фигуры, схожие с человеческими, облачённые в свободные ниспадающие одежды самых невероятных расцветок; с каждым мгновением их очертания становились всё более резкими, а цвета одеяний – всё более густыми и яркими. Не дожидаясь, когда фигуры эти станут совершенно отчётливыми, так что в полной мере проявятся и тонкие черты строгих лиц, и драгоценные ожерелья и браслеты, чей покамест тусклый блеск осенял гордые шеи и изящные запястья моих посетителей, я открывал глаза и спешил протереть их ладонями, поскольку обрывки тумана как будто всё ещё клубились подле меня и наяву, и мне делалось страшно от мысли, что они могут собраться и оформиться в кого-то, сидящего на краю моей кровати и вперившего в меня свой неподвижный иссиня-чёрный взгляд.
К февралю болезнь отступила, и Н. прислала очередной конверт без обратного адреса. Взяв его в руки, я заметил несколько белых песчинок, прилипших по краю почтовой марки – там, где немного вытек клей, и вдруг подумал о том, сколь различны условия, в которых мы работаем. Если я пребываю в тишине кабинета, где меня не беспокоят ни холод, ни ветер, ни зной, ни дождь, то Н. приходится переносить все тяготы жизни на Месопотамской равнине, где летом жара достигает пятидесяти градусов, а над высохшими полями возникают гигантские смерчи и разражаются страшные грозы. Удивительно, как это я раньше не задумывался о неистовой и дикой природе местности, в которой Н. вздумалось разыскивать свой потерянный город, – об ужасном её климате, не считая того, что с середины весны пустыня кишит всевозможными опасными тварями: змеями, скорпионами и ядовитыми тысяченожками, воздух же гудит от комаров ночью, а днём – от песчаных мух, на укусы которых, вызывающие сильный зуд и нередко лихорадку, сопровождающуюся болями в суставах и высокой температурой, жаловались многие поколения археологов.
Рассматривая конверт, я застыдился беспокойства, не оставлявшего меня во время болезни, которую мне пришлось провести всего лишь в постели, а не в беззащитной перед ветрами и бурями палатке посреди бесплодной равнины, где нет доступа к медикаментам и едва ли хватает пригодной для питья воды. Я бы хотел надеяться, что Н. не стала жертвой непостоянной стихии или песчаной лихорадки, но подобные надежды, учитывая, насколько глубоко она забралась в пустыню и сколько времени там уже провела, едва ли могут оправдаться. Какие сны снились ей, лежавшей (или даже лежащей в то время, когда я делаю эту запись) в бреду практически на голой земле, слышащей лишь завывания ветра, поднимающего тучи пыли в беспросветной ночной темноте, да стрёкот ночных насекомых?
Н. рассказывала мне легенду о живших в незапамятные времена юноше и девушке, которые так сильно любили друг друга, что в своей любви позабыли о поклонении богам, и боги разгневались на них за это, и сам великий Ану спустился с небес, чтобы вразумить двух безумцев, но, когда бог появился перед ними во всём своём блеске, они не обратили на него никакого внимания, поскольку каждый глядел лишь в глаза другого, и лишь друг к другу обращали они свои слова. Не стерпел Ану такого оскорбления и превратил двух влюблённых в цикад, схватил их и бросил в пустыню, где они до сих пор ведут свои бесконечные беседы, потому-то по ночам пустыня наполняется печальными и пугающими звуками, являющимися не чем иным, как бесконечной и безысходной песней любви.
Посчитав правильным до поры до времени не распечатывать конверт, я присовокупил его к другим, сложенным в ящике письменного стола и уже вытеснившим оттуда мои собственные работы.
В утраченном фрагменте текста, очевидно, рассказывается о том, как Иркалла в очередной раз забрал у Эрешкигаль свой злосчастный подарок, отказавшись, однако, усмирить демонов во главе с Эррой и загнать их обратно в шкатулку. Эрешкигаль вновь отвечает на его предложение остаться в подземном мире отказом, и Иркалла с сожалением её отпускает, впрочем, как обычно, не без подарка.