– С каких это пор, возлюбленная и драгоценная моя сестра, ты распоряжаешься в подземном мире, с каких это пор принимаешь ты за своего брата решения о наказаниях и казнях? Или ты воображаешь, будто превосходишь меня в справедливости и рассудительности и можешь всякому определить меру его вины, а потому осмеливаешься давать мне советы относительно того, как поступить с тобою?
Задрожала от его слов Эрешкигаль, заалели от стыда её щеки, опустила она взгляд и тихо проговорила:
– Не ты ли, дорогой брат, грозил заковать меня в цепи, выкованные самим Гиррой, и запереть меня навеки в своём доме, приставив к дверям тысячеглазого демона Шаггашту, если нарушу твой запрет, если пренебрегу твоим советом и надену серебряное кольцо, что ты мне подарил? Я здесь, перед тобой, потому как нарушила твой запрет и пренебрегла твоим советом, и притом не поддавшись чужим наущениям, но по собственной воле, а потому вина моя велика и превышает ту, за которую грозил ты до скончания времён держать меня в заточении. Потому я и говорю тебе, мой милый брат, накажи меня соответственно моей вине, и называю наказание, моей вине вполне соразмерное, чтобы тебе не пришлось самому говорить о столь страшной каре, потому как тебе бы это едва ли пришлось по сердцу.
С удивленьем взглянул Иркалла на свою сестру и говорил ей:
– Вот уж не думал я, любезная Эрешкигаль, что в твоём собственном решении вины больше, чем в решении, принятом под влиянием чьей-то подлой болтовни; уж скорее, напротив, вина твоя от этого может только умалиться, а потому и заковать тебя в цепи и запереть в темнице было бы наказанием слишком суровым и никак твоей вине не соразмерным. Вина твоя действительно тяжела, хотя ты и явилась ко мне добровольно, босая и с растрёпанными волосами, в простом белом платье, отвергнув своих сестёр и братьев. Твой поступок снимает с тебя лишь часть вины, но не делает тебя совсем невиновной, а потому я бы поступил против справедливости, если бы снова отпустил тебя, возлюбленная сестра. Отпустить тебя я никак не могу, но и запирать тебя и приставлять к тебе кровожадное чудовище я тоже не собираюсь, потому как это было бы уже чересчур. Вот что решил я, обдумав твоё дело: я не отпущу тебя в верхний мир, но и не запру тебя в своём доме пленницей, как грозил тебе прежде, но отдам в твоё распоряжение бескрайние поля Иалу и высокие горы, что упираются в каменные небеса преисподней, отдам тебе реки и озёра, и города мёртвых, и всё, что ни есть у меня, хозяина большой земли, будет также и твоим, и ты сможешь распоряжаться всем этим хозяйством по своему разумению, а над тобою не будет никого, кроме меня…
<разбито примерно двенадцать строк>
…надела чёрное платье, подвязала чёрной лентой свои рыжие волосы. Ожерелья из лучших драгоценных камней, что нашлись в преисподней, украшают её шею, тонкие серебряные и золотые браслеты обвивают запястья – ещё прекраснее, чем прежде, стала царица Эрешкигаль, хозяйка большой земли. Строго глядят её смарагдовые глаза из-под рыжих ресниц, без жалости и снисхождения судит она мёртвых, и помогают ей в этом семь демонов-писцов, ведущих учёт всем добрым и злым делам, совершённым человеком. Без устали помогает Эрешкигаль своему мрачному мужу управляться с великим хозяйством, ему подвластным, и ни в чём не смеет ему перечить, молча повинуется всякому его приказу.
Итак, Иркалла выбирает для Эрешкигаль весьма своеобразное наказание: попросту берёт её в жёны, получая, таким образом, женщину, с которой не может сравниться в красоте ни одна другая – ни из мира людей, ни из мира богов. Эрешкигаль, естественно, не может отказаться, поскольку в противном случае её ожидает самое страшное наказание, в сравнении с которым быть растерзанной демоном Шаггашту – сущие пустяки. Впрочем, едва ли в пропущенных строках содержатся сведения о её недовольстве своей участью; можно предположить, что решение брата её обрадовало, более того, что втайне она именно такого решения и ждала и на него и надеялась, добровольно отправляясь в преисподнюю.
Апрель практически целиком был занят конференциями. Слушая доклады коллег о последних достижениях и открытиях в египтологии, я неожиданно для себя обнаружил, что все эти достижения и открытия не слишком меня интересуют, даже если касаются они судебного делопроизводства, и что больше всего мне хочется снова сесть за письменный стол. Несколько раз, идя через университетский двор на очередное заседание, представлявшееся уже не удовольствием, как раньше, но тяжкой повинностью, я сворачивал на мост, где состоялась моя первая беседа с Н. и она сообщила о своём желании найти Ирем, и подолгу всматривался в стёртое лицо святого, как будто изваяние, правой рукой обнимавшее каменное древко креста (поперечная перекладина за прошедшие годы совсем рассыпалась), а в левой державшее, по мнению Н., писчее перо (статуя – левша, как и я), могло рассказать, в каких краях теперь Н. и скоро ли она возвратится.