На следующий же день призвал Шаддад меня, Иля, и, рассказав о том, как отвечала Нани на его вопросы, приказал мне проследить за ней и выяснить, как проводит она день от утра до позднего вечера, и как так выходит, что не кусают её ни мухи, ни комары, ни змеи, ни скорпионы, потому как это весьма странно и удивительно, и отчего не нападают на неё дикие звери, что ещё более странно и удивительно, и каким образом так вышло, что, не проведя ни единого часа с учителем, в совершенстве овладела Нани искусством писцов, во что бы и он, Шаддад, с лёгкостью толкующий явления небес и превосходящий в том учёных жрецов, никогда бы не поверил, если бы не видел собственными глазами так же отчётливо, как видит теперь перед собою меня, Иля.
– Ты, Иль, многие годы учился чтению и письму, и, хоть всегда был к тому способен, учитель не раз бил тебя по спине палкой и ставил коленями на битые черепки, так как же моя дочь, которой едва минул седьмой год от роду, научилась выводить на глине такие ровные надписи без единой ошибки, каким позавидовал бы и сам покровитель писцов Набу? И что это за рыбка-четырёхглазка, о которой мне, Шаддаду, усвоившему знания всех мастеров и в совершенстве овладевшему всеми науками и искусствами, какие только ни есть в мире смертных, ничего не известно? Ты умён и проворен, Иль, у тебя быстрые ноги, и ты можешь красться бесшумно, не то что мои воины, которые шумят и топочут так, что от них в ужасе разбегаются волки и львы пустыни. Тебе поручаю я проследить за моей дочерью, выйдя ранним утром следом за нею из ворот города и пройдя через пустыню, прокравшись через прибрежный тростник, спрятаться в зарослях или за каким-нибудь камнем, – это уж тебе виднее, где лучше, – провести в своём укрытии целый день, пока Нани не вернётся во дворец, а на следующее утро подробно доложить мне о том, что ты узнал и увидел. Хорошо ли ты меня понял и готов ли исполнить моё поручение в точности?
Я, Иль, хорошо понял приказание царя Шаддада, не зря я – главный писец в славном Иреме, а потому я пал перед своим повелителем на колени и клялся ему исполнить всё в точности и узнать, как проводит дни его любимая дочь.
Утром следующего дня я поднялся ещё до того, как на Востоке показались рога солнечного быка, вышел за ворота Ирема и подстерёг Нани, и незамеченным последовал за нею к реке. И вот странное дело: я, Иль, гордившийся всегда проворством и резвостью своих ног, едва поспевал за царской дочерью, так быстро бежала она по песку, так ловко перепрыгивала через камни и сухие ветви, попадавшиеся на её пути; и так спешила она, что ни разу не обернулась на бегу, а потому не заметила меня, Иля, её преследовавшего, и я благополучно добрался до зарослей тростника, тянущихся вдоль реки, и нашёл себе в них укрытие, когда Нани добежала до камня, лежащего у самой кромки воды, за который цеплялось своими корнями мёртвое дерево.
Дойдя до берега, сняла Нани свои сандалии и оставила их подле камня, а из-под камня вытащила сачок с коротким древком и верёвку, затем подвязала верёвкой подолы своих одежд, так что ткань едва прикрывала её колени, и вошла в воду, и прошлась туда и обратно вдоль берега, высматривая что-то в реке. Несколько раз Нани зачёрпывала воду сачком, но без всякого результата, однако не было видно ни досады, ни раздражения на её милом лице, обрамлённом светлыми волосами, ибо наружностью Нани пошла не в своего отца, чьи волосы черны, подобно крови земли, но в свою мать, привезённую воинами великого Шаддада откуда-то из далёких земель. Так вот, ни досада, ни раздражение ни на миг не исказили её лица, и всякий раз, потерпев неудачу, она только тихо вздыхала и продолжала бродить вдоль берега взад и вперёд, внимательно вглядываясь в воду, так что я, Иль, уже начал беспокоиться, что она, чего доброго, застудит ноги и подхватит лихорадку.
Тут кто-то окликнул Нани по имени, и она выпрямилась и обернулась, и радостная улыбка тронула её губы, и я, Иль, обернулся, однако, признаться, сердце у меня затрепетало, когда я услышал тот голос, потому как не походил он на голос смертного. И увидел я, Иль, что на камне, прислонившись спиной к сухому стволу мёртвого дерева и свесив вниз ноги, сидит юноша; одному Уту, что правит солнечным быком и обозревает сверху всю землю, ведомо, откуда он взялся. Если бы я, Иль, не был столь рассудителен и не мыслил бы так трезво, как и полагается мыслить главному писцу и начальнику над всеми писцами славного Ирема, то сказал бы я, что он вышел из ниоткуда, как выходят из ниоткуда видения во сне.