– Ты – самая преданная жена из всех смертных женщин, и благодаря любви твоё сердце закалилось и стало крепче камня и железа, а потому я заберу твоё сердце, и Гирра, мастер-кузнец, изготовит мне из него меч, что крепче и острее всех мечей.
И тогда женщина упала перед ним на колени, протянула к нему руки и просила не забирать её сердца, ведь тогда она не сможет дождаться с войны своего дорогого мужа, но Иркалла отвечал ей:
– Твой муж был храбрейшим из воинов, он был неистов в битвах и превзошёл всех прочих своей яростью и бесстрашием, но теперь его нет среди живых, и душа его блуждает по полям Иалу.
Тогда сказала женщина:
– Забирай моё сердце, пусть оно будет твоим, пусть Гирра выкует тебе из него прекрасный меч, я же отправлюсь в поля Иалу, чтобы вечно блуждать там и звать моего погибшего мужа.
Нергал забрал у женщины сердце и принёс то сердце Гирре, мастеру-кузнецу, и Гирра выковал из него клинок меча, и получился у него меч лучше первого, так что сам Гирра дивился своей работе и радостно отирал пот со своего покрытого копотью и сажей лица. С гордостью отдал он меч властителю земли Эрцету и сказал:
– Возьми, старший брат, меч в правую руку, а левой сожми острый клинок – устоит ли клинок перед твоей рукой?
Взял Иркалла меч в правую руку, а левой взялся за острый клинок и сжал пальцы, но устоял клинок, не пошли по нему трещины, не рассыпался он пылью и прахом. Тогда сжал Иркалла клинок посильнее, и трещины пошли по мечу, и сломался он, оставив на ладони бога неглубокий порез. Вздохнул Гирра, развёл руками:
– Что ж, и женское сердце оказалось не намного крепче мужского, не знаю уж, старший брат, что теперь придумать. Дай мне срок: семижды семьдесят дней…
– Оставь, Гирра, эту заботу! – воскликнул Иркалла, замахнувшись на мастера-кузнеца, так что тот в великом страхе чуть было не бросился прятаться в пылающем горне, да вовремя опомнился. – Или я не знаю, что и за семижды семьдесят дней не придумаешь ты ничего лучше, чем прежде!
<несколько слов неразборчиво>
…задумался Нергал, из чего бы изготовить ему меч, и ничего не мог придумать, сколько ни старался, и наконец так опечалился, что отказался забирать души умерших в загробный мир, пока не найдёт подходящего материала, из которого мог бы выковать для себя меч. Тогда перестали умирать люди, и переполнился мир живых, и раздались повсюду плач и стенания, но глух был Иркалла к мольбам: день и ночь искал он, из чего бы изготовить клинок, что был бы твёрже каждого из семи металлов, из которых сотворён мир. Наконец, утомившись поисками, уснул он на берегу реки, что текла через пустыню, под сенью дерева, протянувшего над водой свои зелёные ветви, а когда проснулся, увидел девочку, что бродила по колено в воде и пыталась поймать кого-то сачком. Бог смерти долго наблюдал за нею, пока она не вышла из реки и не подошла к нему, и не опустила свою руку в сачок, в котором билось что-то живое, и не протянула ему на раскрытой ладони маленькую серебристую рыбку, и не сказала:
– Вот рыбка-четырёхглазка, в каждом глазу у неё – по два зрачка: один собирает солнечный свет, другой – лунный. Она не мечет икру, но рождает живых мальков, как человек. Я много дней пыталась изловить её в этой реке, вода которой чиста и прозрачна, а всё же обманчива, как всякая вода, и скрывает то, что есть на самом деле, а потому не раз, увидев рыбку, я упускала её, зачёрпывая своим сачком лишь пустоту и ничто. Но вот я нашла и поймала рыбку, чтобы показать её тебе и спросить тебя, чего ты ищешь и кого ты хочешь поймать.
И рассказал ей Иркалла, что ищет он, из чего бы выковать меч, твёрже и острее которого не было бы ни в мире смертных, ни в мире богов.
– Разве сам ты не знаешь, что тебе нужно и кого ты ищешь, разве тебе не известно, из чего выковать такой меч, твёрже и острее которого не нашлось бы ни в мире людей, ни в мире богов? – удивилась девочка.
Покачал головой Иркалла:
– Ты права, мне всё известно, ибо при свете солнечном и при свете лунном вижу я не хуже рыбки-четырёхглазки, которую ты для меня изловила, и без труда глаза мои видят в кромешной тьме, а всё же не хотелось бы мне знать того, что я знаю, и не хотелось бы мне забирать у тебя то, что я должен забрать.
Так сказал Иркалла и взял с ладони девочки рыбку-четырёхглазку, и подошёл к реке, и отпустил рыбку в воду, но не поплыла она прочь, не скрылась в зарослях тростника, потому как все её четыре глаза были закрыты, и не двигались её серебристые плавники, и была она мертва, как белый песок, устилавший речное дно.
– Ты не можешь быть никем иным, нежели самим собою, – говорила хозяину земли Кигаль девочка и опустилась перед ним на колени, и развязала ленту, державшую её золотистые волосы.
Тогда наклонился над ней Иркалла и собрал рассыпанные по её плечам золотистые волосы, и вырвал их из её головы. Кровь залила ей лицо, но не проронила она ни единой слезинки, не издала ни единого стона и молча упала на прибрежные камни. И дерево, росшее у реки, в тот же миг засохло, облетели все его листья, и протянуло оно над водой свои чёрные ветви.