Иркалла же сам выковал себе меч и, когда меч был готов, взял его в правую руку, а левой сжал что было силы клинок, но не поддался клинок, не пошли трещины по его сияющей глади, не рассыпался он пылью и прахом, а глубоко врезался в ладонь бога смерти, так что из открывшихся жил посыпался серый пепел. И тогда сменил Иркалла гнев на милость и вновь стал забирать души умерших в загробное царство, и стихли плач и стенания в мире людей.
Такова эта история, Нани, которую ты сейчас записала вслед за моим неторопливым рассказом и которую надлежит тебе выучить наизусть к завтрашнему дню…
Здесь текст прерывается: утрачена вся нижняя половина таблички, повествующая, по всей видимости, об остальных заданиях, которые Иркалла даёт Нани. Следует отметить, что во всей этой истории привычная циклическая повторяемость мифа нарушается. В случае меча Иркаллы, с помощью которого бог смерти разрушает мироздание, мы имеем дело с единичным эпизодом, происшедшим в некие незапамятные времена в неком (очевидно, первом по счёту, если здесь вообще можно говорить о какой-либо линейной последовательности) бытии, и впоследствии спроецированным во все последующие инкарнации материального мира уже только в виде воспоминания самого бога смерти, которое он воспроизводит в беседах со всеми [?] последующими воплощениями Нани. Окончание истории также сильно повреждено, однако строки, имеющиеся в моём распоряжении, содержат напутствия, которые Иркалла даёт своей ученице, и сцену их прощания.
…вскоре овладеет искусством писцов так, что ей позавидует и сам владыка писцов Набу, и будет производить сложные вычисления не хуже госпожи Нидабы, а заговоры будут слетать с её уст так же легко, как слетают они с уст госпожи Нингиримы. Всеми этими искусствами в совершенстве овладеет Нани, и тогда она поймает для меня рыбку-четырёхглазку, в каждом глазу у которой – по два зрачка: один собирает солнечный свет, другой – лунный, которая не мечет икру, но рождает живых мальков, как человек.
– Да, я овладею всеми искусствами, которым ты учишь меня, и поймаю для тебя рыбку-четырёхглазку, дорогой друг и господин! – воскликнула Нани…
<разбито три строки>
…поцеловала его и, легко спрыгнув с камня, резво побежала к стенам Ирема, что белели за широкой полосой пустынной равнины. Я же, Иль, долго не решался покинуть своё укрытие, потому как мне было страшно, что незнакомый юноша меня обнаружит, однако, взглянув на камень, что лежит у самой кромки воды и даёт опору корням мёртвого дерева, увидел я, что камень пуст, а юноши нет и в помине, словно его никогда и не было или же он рассеялся, подобно туману[12].
<утрачено окончание истории>
Я завершил перевод в день начала летней сессии и снова был вынужден прервать работу, ощутив при этом непривычную досаду, поскольку всегда относился к экзаменам с таким же вниманием и даже интересом, как к собственным научным изысканиям. В этот же раз я удивил своих студентов, уделив каждому не больше двадцати минут и ни разу не задав больше трёх дополнительных вопросов. Ещё сильнее удивились бы мои подопечные, узнав, что я выслушивал их ответы без особенного внимания и даже с некоторым нетерпением. В день, когда я сдал в деканат последнюю заполненную ведомость, я в последний раз за этот семестр посетил статую святого на мосту.
Ближайшие два с половиной месяца принадлежат Н., а точнее, жившему много тысячелетий назад главному писцу славного Ирема, чьи таблички, сохранённые временем, Н. удалось обнаружить (впрочем, принадлежат всё же не полностью, поскольку я планировал написать для следующего года объёмный лекционный курс, посвящённый эволюции судебной системы Древнего Египта, начиная с воцарения первой династии и заканчивая временем захвата страны Александром Македонским).
Я, Иль, должен уведомить читателя[13], что весьма неразумно поступать так, как поступили старый Утухенгаль и сын его Намхани. В давние времена отправились они вместе с женой Намхани, молодой Нин-ти, бывшей на сносях, в путь через пустыню, поддавшись на уговоры Нин-ти, которая желала разрешиться от бремени в доме своего отца Нарамсина. Женщина – существо непостижимое, ибо носит внутри себя ничто, из которого рождает сыновей и дочерей, однако оно же смущает и помрачает её разум.
То, что история, которую я намереваюсь пересказать, завершилась благополучно, не должно послужить читателю примером, иными словами, не должен он брать свою готовую вот-вот родить жену и тащиться с ней через пустыню, усадив её на широкую спину самого спокойного осла, который только отыщется в его хозяйстве. Настоящая же история вовсе не должна была завершиться благополучно, и то, что это всё же произошло, повергает меня, Иля, в удивление и негодование. Я бы по-иному рассказал её, однако я, Иль, не могу пойти против истины, которой поклялся следовать, как бы ни была истина в иных случаях возмутительна и мне самому противна.