История эта случилась тогда, когда люди не умели ещё строить высоких ступенчатых башен и прокладывать в глубь пустыни оросительные каналы, и не знали, откуда взять огонь, и потому дожидались удара молнии в дерево, чтобы зажечь от него пучок сухих веток. В те времена было особенно опасно отправляться в дальнюю дорогу со слабой и ослабевшей из-за своего положения женщиной, едва державшейся на широкой спине осла, которого вёл под уздцы Намхани и за которым следовал старик Утухенгаль, также восседавший на осле и время от времени менявшийся с Намхани местами. Они покинули дом ещё на рассвете, когда на востоке только показались рога огненного телёнка, и должны были достичь дома Нарамсина не позднее вечера того же дня, однако Намхани взял с собой глиняный горшок с толстыми стенками, наполненный тлеющими углями, и пучок сухих веток на случай, если ночь застигнет их в пути. Это было весьма предусмотрительно и разумно, если можно говорить о предусмотрительности и разумности во всей этой истории, ведь Нин-ти то и дело просила вести осла помедленнее и жалобно вскрикивала всякий раз, когда покорное и осторожное животное случайно спотыкалось о лежащий в пыли камень или попадало копытом в небольшую ямку, коих множество было на их пути.
Нет ничего удивительного в том, что они не добрались до дома Нарамсина вовремя, – к вечеру они не прошли и половины дороги, и тьма застигла их, когда они продвигались по диким и пустынным местам, где на многие сотни эш вокруг не было никакого человеческого жилья и не у кого было попросить крова на ночь. Однако Намхани не унывал, поскольку был не робкого и весёлого нрава, помог своей молодой жене слезть со спины осла и устроиться на расстеленном на земле покрывале, и принялся разводить огонь из взятых в дорогу горячих углей и сухих веток. Но, когда он уже раздул угли и пламя охватило сухие ветки, сильный порыв ветра погасил его костёр, разметал его в разные стороны, и с неба хлынул дождь, вмиг промочивший одежды путников.
Когда дождь стих, все трое дрожали от ночного холода и страха, и неизвестно ещё, от чего больше, и старый Утухенгаль принялся жаловаться на ломоту в костях, и Намхани стал укорять и стыдить свою жену, из-за каприза которой они оказались в столь глупом и достойном сожаления положении, а Нин-ти, испуганная больше мужчин своей судьбой и судьбой своего не рождённого ещё ребёнка, заплакала и заголосила так, что пустынные шакалы, чей вой раздавался неподалёку, умолкли и навострили свои треугольные уши, гадая, что это за неведомое существо оглашает их владения такими жуткими и пронзительными воплями.
– Горе мне, горе! – убивалась Нин-ти. – И зачем я только уговорила моего дорогого мужа, который никогда мне ни в чём не отказывал, и моего доброго свёкра отправиться в путь через пустыню лишь потому, что мне взбрело в голову произвести дитя на свет в отчем доме! Ах, бедное моё, разнесчастное дитя! Что теперь с тобой будет?! Если не разорвут в клочья и не сожрут твою неразумную мать шакалы и волки, и тебя – с нею в придачу, то ты вместе с нею замёрзнешь до смерти в ночном холоде и отправишься с нею в тёмное царство мрачного Иркаллы, в чертоги безжалостного Аламу!
Так причитала Нин-ти, и муж её, видя такое сильное и искреннее горе и раскаяние, перестал корить и ругать её и принялся утешать, взявши за дрожащую от холода и страха руку, и старый Утухенгаль прекратил жаловаться на ломоту в своих дряхлых костях, и склонился к уху своей неразумной снохи, и стал нашёптывать ей успокоительные речи. Долго рыдала несчастная Нин-ти, а когда не могла уже рыдать, только жалобно всхлипывала и ломала руки, но наконец и это стало для неё слишком утомительно, и она умолкла, склонив голову на плечо Намхани. И тогда в наступившей тишине услышали путники голос, от звука которого им стало до того жутко, что они бросились бы бежать, не разбирая дороги в кромешной тьме, если бы не были слишком утомлены и не закоченели до того, что не могли шевельнуть ни рукой, ни ногой.
– Зачем вы кричите и своими криками оглашаете пустыню, так что шакалы прижимают свои треугольные уши и разбегаются от вас в разные стороны в страхе, зачем вы наполняете пустоту своими горестными воплями, словно вы – мертвецы, чьи тела не были погребены должным образом, вынужденные искать вход в подземное царство, лишённые надёжных провожатых? Для чего вы своими криками и горестными воплями отвлекли меня от моих мыслей, в которые был я погружён, бродя здесь в одиночестве и раздумьях?
Хотела было Нин-ти ответить незнакомцу, но от страха у неё отнялся язык, и сидела она молча и неподвижно, словно обратилась в камень; хотел было старый Утухенгаль повести речь и рассказать о несчастьях, их постигших, но и он никак не мог заставить свой язык, в другое время готовый болтать без умолку, как если бы он принадлежал женщине, пошевелиться в беззубом рту. Один только Намхани превозмог свою робость и отвечал на вопрос, заданный из непроглядного мрака: