В этой ситуации Иркалла выступает не только как жестокий деспот, но как трагический персонаж, парадоксальным образом неспособный реализовать своё стремление к порядку, несмотря на то что, помимо неограниченной власти, он также наделён исчерпывающими знаниями о бытии и небытии, о прошлом, настоящем и будущем. Справедливость в его исполнении оборачивается хаосом и кошмаром, о чём уже известно из мифа, в котором фигурирует та самая золотая шкатулка, куда Иркалла помещает Эрру вместе со всеми демонами, чем попутно подтверждает правоту мудрого царя при ответе на провокационный вопрос Энки, переодетого странствующим купцом. Известно также и то, что шкатулка будет открыта по наущению самого Энки, и, таким образом, вина за происшедшее оказывается на нём, а не на Эрешкигаль, непосредственно открывшей шкатулку. Едва ли, однако, Иркалла мог ограничиться в своей мести Энки только переадресацией вины: если хозяина преисподней можно уличить в некоторой тонкости чувств и даже сентиментальности, то Энки не проявляет ни того, ни другого, а потому Нергал должен понимать, что подобная мера не окажет на владыку вод особенного эффекта, и тут потребуются более действенные средства из разряда «я ухватил его за седую бороду и вырвал её всю без остатка», о которых он, возможно, и говорит в утраченной части текста.
Здесь также можно было бы сделать предварительный вывод о том, что бог смерти и разрушения в принципе не способен к конструктивным действиям, какими бы ни были его изначальные намерения, если бы этому выводу не противоречила, например, история Амара-Уту, имеющая вполне благополучный для героя исход. Как бы то ни было, на данный момент Иркалла предстаёт персонажем, которого нельзя однозначно трактовать как «доброго» или «злого», если подобные определения вообще могут быть применены к божеству, или, в более общем смысле, как «положительного» или «отрицательного»; он по меньшей мере амбивалентен, и чего в этой амбивалентности больше, пока не ясно.
Утром седьмого августа курьер доставил увесистую бандероль от Н., упакованную в деревянный ящик и, как обычно, без обратного адреса. Неприятное предчувствие удержало меня от того, чтобы тотчас открыть её, и я оставил ящик лежать на письменном столе, однако так он привлекал слишком много внимания, и в конце концов, впав в несвойственное мне беспокойство, я засунул его в шкаф и попытался заняться запланированными на день делами, но всё буквально валилось у меня из рук, и к вечеру я чувствовал себя совершенно разбитым. Ящик, а вернее, его содержимое, не шло у меня из головы, и уже глубокой ночью, отчаявшись и не надеясь спокойно уснуть, я извлёк его из шкафа и открыл. Внутри, бережно укутанная в несколько слоёв белой шерстяной ткани, лежала замечательно сохранившаяся алебастровая статуэтка с глазами из чёрного оникса, так живо блеснувшими в свете настольной лампы, что я неожиданно для самого себя с нею поздоровался.
В высоту статуэтка ровно сорок пять сантиметров, изображает юношу с правильными, удивительно хорошо проработанными, тонкими чертами строгого лица. Его губы плотно сомкнуты, как будто он только что принял какое-то бесповоротное решение, а брови со странным изломом сдвинуты, так что посередине высокого лба обозначилась вертикальная полоса, придающая лицу, помимо выражения строгости и решимости, оттенок печали. Повернув фигурку в профиль, я обнаружил, что при таком ракурсе её лицо – видимо, за счёт выдающегося подбородка и прямого носа – приобретает выражение жёсткости, переходящей в жестокость. Глаза миндалевидной формы, большие и широко расставленные, выточены, как я уже упомянул, из чёрного оникса и прекрасно отполированы; прямые волосы, доходящие юноше до пояса, сделаны из того же материала, что и глаза; «одета» фигурка в свободно ниспадающие алебастровые одежды, прикрывающие её ступни; украшений нет, если не считать крохотного, меньше булавочной головки, оникса, врезанного в безымянный палец левой руки.
Н., по своему обыкновению, не отправила с бандеролью никакого сопроводительного письма или хотя бы краткой записки. Впрочем, для меня не составило труда догадаться, кого она мне прислала, и я хотел было снова завернуть статуэтку в шерстяную ткань и положить в ящик, но мысль о том, что этому давно забытому богу и так пришлось провести взаперти несколько тысячелетий и из-под гнёта песка он был освобождён лишь для того, чтобы вновь оказаться похороненным, остановила меня, и после некоторых колебаний я поставил его рядом с настольной лампой и лишь тогда смог наконец отойти ко сну, в который, впрочем, то и дело вторгались некоторые персонажи клинописных историй, не обращавшие на меня никакого внимания и занятые беседами друг с другом. Один из них – точная копия фигурки, присланной Н., молча стоял поодаль от остальных, скрестив на груди руки с длинными пальцами, такими белыми, что они почти терялись на фоне его одежд.