Со вздохом присел Шаггашту на камни и зажмурил свою тысячу глаз, и сжал крепко свои кривые зубы, и прикусил свой ядовитый язык, а Нани взялась обеими руками за торчащий из его раны гвоздь и дёрнула изо всей силы, и вырвала из его ноги медную занозу, и очистила рану от червей и гноя, и тут уж не сдержался Шаггашту и заскрежетал зубами и раскрыл свою пасть, и завопил и завизжал и затопал всеми своими ногами так, что задрожало каменное небо преисподней, однако рана его вскоре закрылась и боль в ней утихла, и перестал он вопить и визжать, ругаться и топать ногами, и принялся благодарить Нани за избавление от долгих страданий…
Далее утрачено порядка тридцати строк, однако догадаться, о чём в них повествуется, не составляет большого труда: демон Шаггашту, избавленный от многовековых мучений, пропускает свою спасительницу через железные ворота дворца Эрешкигаль. В связи с содержанием этого фрагмента возникает закономерный вопрос: известно, что души умерших, оказавшись в земле Кигаль, теряют человеческий облик и сплошь покрываются серыми перьями (в частности, Амара-Уту, когда он оказывается в загробном мире, в первую очередь поражает тот факт, что он не утратил своей обычной внешности, но впоследствии это объясняется очень просто – он провалился в преисподнюю, предварительно не умерев), однако с Нани этого не происходит. В чём причина столь вопиющего нарушения законов ада? Только ли в том, что Иркалла, обучая Нани, «забывает» (вне всяких сомнений, умышленно) рассказать ей о правилах поведения души после её расставания с телом?
Тщетно пытаясь подобрать удовлетворительный ответ, я взял со стола присланную Н. статуэтку и принялся машинально очищать складки её одежды от набившегося в них мелкого песка. Удивительно, какого уровня мастерства достиг древний художник. Я невольно залюбовался строгими чертами полупрозрачного алебастрового лица, и неожиданно ответ пришёл мне на ум сам собой, притом столь простой и очевидный, что я подосадовал на свою недогадливость. Конечно же, бог сам устанавливает законы и правила, действующие в его владениях[21], и волен в любой момент изменять их и делать исключения, не утруждая себя лишними объяснениями; соответственно, для писца, рассказывающего историю, подобные объяснения также кажутся излишними. Для бога существует лишь один мотив и одно объяснение всех его действий: «Я так хочу. Такова моя воля», и именно эти черты, которые можно охарактеризовать как капризность и непостоянство, во все времена являлись главными характеристиками божественного. Поставив статуэтку под настольную лампу, я подумал, что Н., в отличие от меня, не пришлось бы так долго размышлять и искать в мифе логику – вовсе не потому, что её теоретические познания в этой области более глубоки, чем мои. Пожалуй, даже если бы Н. не была знакома с трудами Фрэзера и Элиаде, она всё равно ориентировалась бы в мифологическом пространстве лучше меня, смотрящего на миф с отвлечённых позиций академической науки. Для человека, который не проливает на землю полчашки утреннего кофе и не выбрасывает за окно часть обеда, чтобы поделиться пищей с духами, миф всегда будет оставаться лишь предметом довольно скучных исследований, не имеющим никакого отношения к действительности.
Увидев Нани, вскочила Эрешкигаль, всплеснула руками:
– Вот так та́к, как же удалось тебе найти мой дом, как смогла ты пересечь пустыню, переплыть реки, через которые нет переправы?! Как сумела ты пройти мимо тысячеглазого демона Шаггашту, что пожирает всякого, кто к нему приблизится?! Да известно ли тебе, дитя, кто я, знаешь ли ты моё имя?!
И отвечала Нани владычице подземного мира: