– Это я-то полюбила Нергала, это я-то спустилась к нему в преисподнюю! – закричала Эрешкигаль, со злости кусая губы. – Ты и вправду знаешь моё имя, да не всё тебе известно о том, кто я! Ах, Нерунагал, скверный и негодный муж мой! В незапамятные времена я не знала забот, я плясала и пела на пирах перед богами, и чудно звенели золотые и серебряные браслеты на моих запястьях! Не было того, чьё сердце бы при взгляде на меня не трепетало, не было мужчины, который бы от меня отвернулся, вздумай я протянуть ему руку! Я не знала забот и печалей, пока не явился передо мною владыка преисподней, пока не уволок он меня, ухвативши за мои прекрасные рыжие волосы, в своё мрачное подземелье, где толкутся лишь чудища да души умерших, и не с кем перекинуться словом! Это я-то отбросила крышку колодца, это я-то прыгнула в реку, это я-то бродила по пустошам и дошла до самой западной оконечности мира, это я-то бросилась в трещину в скалах, из которой поднимались ядовитые испарения, обжигавшие мою белую кожу, оставившие на щеках моих язвы?! Это я-то как будто надела его кольцо с чёрным камнем на безымянный палец, чтобы навеки принадлежать преисподней?! Он принудил меня, он бросил меня в тёмный погреб, он приставил ко мне тысячеглазого зверя, сотворённого им из болотной воды и пепла! О, бессердечный! Не зайдёт лишний раз, не перемолвится словом, не поцелует, – как уткнётся в свои глиняные таблички – не дозовёшься! Ласки мои для него – что мёртвому припарка, протяну к нему руку – он отвернётся, обращусь к нему с просьбой – пожимает плечами! Вот каков муж мой, чтоб ему провалиться сквозь землю, да вот только и так его дом – подземелье! Будь проклят тот день, когда я его, бессердечного, повстречала! Если выдастся у него свободное от дел и забот время, так только и знает, что в саду подстригать деревья, нет ему ничего милей его сада! А однажды свила в том саду птица Имдугуд гнездо и вывела в нём птенцов, и повадились птенцы шуметь да возиться, да забавы ради таскать золотые и серебряные плоды с деревьев. Рассердился Иркалла, вышвырнул птенцов Имдугуд из своего сада, саму же её изловил, сломал её орлиные крылья и бросил её, искалеченную, с разъятыми костями, в полях Иалу! Синебородого Сина, что правит серебряным чёлном, побил по лицу инструментом гишпу, когда тот пришёл к нему со скромной просьбой! Всякого, кто нарушает его покой, он жестоко карает, всякого собеседника от себя прогоняет! Как молила его я дать мне дитя, чтобы могла я то дитя растить и нянчить, чтобы было оно мне отрадой и спасеньем от скуки, так вспылил Иркалла, оттаскал меня за волосы, надавал мне пощёчин! «Нет, – сказал, – или ты, сестра моя и жена, безумна? У кого ты просишь дитя – у владыки заката, у хозяина дома праха? О чём думала ты, в колодец спускаясь, на безымянный палец левой руки данное мною кольцо надевая? Если так желала дитя, так пошла бы за пастуха Думузи, он поил бы тебя свежим молоком и кормил бы тебя сладким сыром, он одевал бы тебя в тонкие ткани из овечьей шерсти, обнимал бы тебя и ласкал, повалив на мягкие травы. Если так желала дитя, так пошла бы за Энкимду, хозяина мотыги и плуга, возделывающего землю, – он сварил бы тебе из ячменя пива, накормил бы тебя хлебом, обнимал бы тебя и ласкал, уронив на взрыхлённое поле. Если хотела ты веселья и жизни, так среди живых искала бы счастья, с весёлыми бы веселилась, ты же покинула их и бросилась в пропасть, чтобы обнять неживого мужа, чтобы вкусить с ним чёрствого хлеба, чтобы пить вместо молока и пива подземную воду. Ты явилась ко мне, а теперь меня бранишь и ругаешь, просишь меня, жнеца, срезающего колосья, бросить в землю зерно, чтобы проросло оно в новый колос». Так мой муж ответил на мой плач и упрёки, такие речи вёл, цедил сквозь сжатые зубы, с тем меня покинул. Долго с тех пор я томлюсь в темнице, тоска накрыла меня сетью, опутала мои руки и ноги, скорбь меня покрыла, точно одежда! Думала я, нет конца моему ожиданью, но вот открылись железные ворота, и ты прошла в них, чтобы предстать передо мной и рассказать о своей заботе. Что же, раз удалось тебе найти мой дом и пересечь пустыню, раз нашла ты способ преодолеть реки, через которые нет переправы, и пройти мимо тысячеглазого Шаггашту, я выслушаю тебя и помогу тебе ради забавы, разве обеднеет Эрешкигаль от того, что сделает доброе дело?
– Благодарю тебя, царица, – говорила в ответ Нани. – Чужая жестокость стала причиной того, что я раньше срока оказалась в земле, откуда нет возврата, в доме праха, злая рука порвала нить моей жизни, вырвала веретено из рук Намтара, разбила его в щепы. Я пришла к тебе, чтобы просить позволенья один только раз свидеться с моим другом и господином, что передал мне свою премудрость, что катал меня на глиняной лошадке на колёсиках в минуты досуга. Он высок, мой друг и господин, и лицо его бело, как алебастр, а глаза черны, как беззвёздная ночь, и руки у него белые, а на безымянном пальце левой руки носит он серебряное кольцо с чёрным ониксом.
Нахмурилась Эрешкигаль, слушая Нани, отвечала со вздохом: