– Мне знаком тот, с кем ищешь ты встречи, одного не пойму – с чего ему вздумалось катать тебя на глиняной лошадке? Что же, дитя, я знаю, как помочь тебе и сделать так, чтобы ты встретилась со своим другом и господином, однако для этого придётся тебе остаться со мною и жить в моём дворце из лазурита, потому как теперь я – твоя хозяйка, и если принадлежала ты в мире живых своим отцу и матери, то теперь ты принадлежишь мне, и если была ты – их дитя, то теперь ты – моё дитя. Раз негодный и скверный муж мой не желает бросить зерна в землю, чтобы поднялся из земли новый колос, то подниму я с земли срезанный колос и тем буду рада. Я натру тебя мыльным корнем и дочиста отмою, вплету в твои волосы душистые травы, надену на твои запястья и лодыжки золотые браслеты, накормлю тебя мягким хлебом…
Через табличку наискось проходит широкая трещина, сделавшая нечитаемой всю её нижнюю половину, хотя и без того ясно, что Эрешкигаль удочеряет Нани и вся история завершается благополучно, если не принимать в расчёт место её действия.
Пока я был занят скитаниями Нани по владениям бога смерти, наступил сентябрь, возобновились занятия в университете, и мне пришлось в спешке дописывать лекционный курс, который я планировал составить за лето параллельно с работой над текстами Н., но совершенно о нём позабыл. В первый же учебный день я навестил святого на мосту. Древко распятия, которое он всё ещё держит в правой руке, целиком покрылось уже начавшим по-осеннему ржаветь мхом, так что кажется, будто статуя устало притулилась к покосившемуся замшелому столбу. В сравнении с фигуркой, стоящей теперь на моём письменном столе, этой бедный идол, можно сказать, только вчера родился, а всё же имени его уже никто не помнит, потому как его лицо и надпись на постаменте давно стёрлись, и недалёк тот день, когда святой упадёт с моста в реку, предварительно потеряв останки своего креста и выронив calamus scriptorius или calamus rotang – какая, в сущности, разница? – из ослабевших пальцев.
Наверстав дела, в конце сентября я вернулся к четвёртому конверту, от содержимого которого осталось немногим меньше половины. Просматривая фотографии, я заметил, что почерк Иля, обычно идеально ровный и правильный, здесь становится сбивчивым и торопливым. Строки то уходят вверх, то съезжают вниз, наползают друг на друга, клинописные символы нечёткие, смазанные; очевидно, что в некоторых местах нажим тростниковой палочки был слишком сильным, а в других – недостаточным. За несколько вечеров я с трудом разобрал часть строки …и явился <…> Энки к царю Шаддаду… на покрытой сетью мелких трещин верхней части первой таблички, но ничего больше; остальной текст совершенно не пригоден для расшифровки, хотя по отдельным сохранившимся знакам можно понять, что Энки явился к Шаддаду во всём своём блеске, облачённый в роскошные царские одежды, с завитой по всем правилам хорошего тона седой бородой и умащёнными благовонными маслами волосами.