Как мне, Илю, продолжать своё повествованье? Табличка крошится в моих пальцах, тростник из них выпадает; моё искусство я проклинаю, уж лучше бы быть мне резчиком камня, лучше бы мне плести корзины, лучше бы лепить горшки из глины, чем быть переписчиком и летописцем, чем остаться живым среди мёртвых, чем видеть некогда славный Ирем, лежащий в руинах, отданный ветру! Прекрасный Ирем, царственный Ирем разрушен, смыт быстрой водой, разорён бурным потоком! Больше нет в стойлах быков, овцы не гуляют по пастбищам, поля стали пустырями, только сорные травы растут на них, только колючий кустарник! Не обнимают больше жёны своих мужей, не качают на руках младенцев, не поют им колыбельных песен! О, злая судьба, ты подобна зверю, что всегда ищет удобной минуты, чтобы укусить, ты подобна собаке, бегущей за человеком, дикому псу, следующему по пятам за обессилевшей жертвой! Ты, как грязная одежда, липнешь к телу раба и его господина, не делаешь ни для кого различий, ты как бешеный вихрь, как юго-западный ветер, мчишься над страною, всё на своём пути сметая! Шаддад, мой господин, царь славного Ирема, решил поспорить с судьбой, бессмертным богам бросить вызов, оскорбил мудрого Энки в своей гордыне, и что из этого вышло? Явился владыка бездонного океана под белые стены Ирема, горя жаждой мести, и за ним шло великое войско…
Насколько я могу судить по фотографии, Иль собственноручно стёр последующие строки, проведя несколько раз пальцами по ещё влажной глине. Это немало огорчило меня, и несколько часов кряду я пытался, вооружившись увеличительным стеклом, разобрать затёртые письмена, некоторые символы которых действительно смог прочитать, но составить из них связный текст, как пришлось мне в конце концов признать, совершенно невозможно. Могу только предположить, что царь Шаддад передал своей любимой дочери Нани сказанное Иркаллой и она, должным образом приготовившись к сошествию в загробный мир, вышла навстречу явившемуся за ней Энки, который пронзил её грудь мечом. Что бы сказала на это Н., отправившаяся на поиски Ирема в уверенности, что город высочайших колонн был разрушен его покровителем Нергалом, получившим отказ от красавицы Нани, которой, как следует из рассказа Иля, на момент происшедших с городом трагических событий было всего семь лет?
Оставив попытки расшифровки стёртого окончания мифа, я сложил фотографии аккуратной стопкой и возвратил в конверт, однако неожиданно обнаружил, что он не пуст – одна фотография ранее осталась внутри, прилипнув к шероховатой коричневой бумаге. Осторожно взявшись за её край двумя пальцами, я извлёк её на свет: на матовой поверхности виднелся круглый тёмный след, – Н. использовала стопку фотографий в качестве подставки для кружки с кофе. На фотографии – всего несколько клинописных строк, исполненных привычно ровным почерком Иля, хотя некоторые знаки всё же выглядят так, будто их писали в сильном волнении. Соскоблив засохшую кофейную гущу, я прочитал краткий «постскриптум» Иля к переведённому тексту:
Я, Иль, главный писец Ирема, маг храма Нергала, советник Шаддада, правителя Ирема, царя Вселенной, обязуюсь в скором времени переписать сие как полагается, исправив допущенные по причине моего болезненного состояния ошибки и [оформив всё] согласно правилам.
В пятом, на сегодняшний день последнем, конверте от Н., помимо фотографий, обнаружилась плоская деревянная коробочка, в которую было вложено четыре бережно завёрнутых в мягкую ткань таблички. Это тонкие глиняные пластинки прямоугольной формы, толщиной около полутора сантиметров, покрытые с обеих сторон ровными столбцами знаков таким образом, что верх оборотной стороны примыкает к низу лицевой, так что глиняные страницы следует переворачивать не через левый край, как страницы обычной книги, а через верх. Столбцы, расположенные слева направо на лицевой стороне, на обороте идут справа налево (на фотографиях можно встретить самые разные варианты порядка расположения знаков и, соответственно, направлений чтения). Взяв одну из табличек в руки, я ощутил то же неприятное предчувствие, которое посетило меня после получения бандероли со статуэткой и которому я, слишком увлечённый переводом текстов, не придал значения. Держа табличку на раскрытой ладони, я поднёс её к самому лицу статуэтки: ониксовый взгляд равнодушно скользнул по ровным столбцам клинописных символов.
Н. не могла прислать мне эти предметы – в этом было что-то неправильное. Археологические находки должны быть тщательно собраны, снабжены этикетками, описаниями, внесены в полевую опись, переданы на временное хранение и затем – в музей. Если бы я хоть раз принял приглашение Н. отправиться на раскопки, эта простая мысль посетила бы меня много месяцев назад, но я был слишком погружён в изучение письменных свидетельств. Что могло заставить Н. нарушить правила, принятые в науке? Что с ней произошло? Я поймал себя на том, что задаю эти вопросы вслух.