И всё же двое на одного — исход предрешён. Старый Охотник в изодранном плаще, залитом кровью так, что уже не различить его первоначальный цвет, оседает на землю у ограды. Пистолет выпадает из руки, но пилу-топор умирающий прижимает к груди, как руку друга. Будто представляет, что умирает не в одиночестве.
Эйлин, тяжело дыша, приближается к Хенрику и опускается на одно колено.
— Да примут твою душу милосердные небеса, — говорит она низким хриплым голосом.
Глаза Охотника, уже закрытые, вдруг широко распахиваются. Ферн, стоящий за спиной Вороны, заглядывает в них — и каменеет от ужаса.
Не безумие в них, не жажда крови — бесконечная тоска и боль. И — понимание?
— Да будет проклята эта Охота… — шепчет Хенрик, заваливаясь на бок. — Спасибо, Эйлин. И тебе… того же… Гас… Прости, я… Мы встретимся ещё у… Umbasa…
Охотница на охотников осторожно укладывает обмякшее тело Хенрика на спину. Застывает на мгновение, глядя тому в лицо. Сняв перчатки, осторожно закрывает остановившиеся глаза. И снова молчит, не двигаясь, нахохлившись, как настоящая ворона.
Ферн стоит неподвижно, боясь нарушить тишину даже шорохом.
— Спасибо, — говорит Эйлин глухо. — В этом не было нужды, но… Спасибо. — Она тяжело поднимается на ноги и поворачивается к Охотнику. Снимает свою знаменитую маску-клюв, держащую в страхе весь Ярнам. Ферн впервые видит лицо Вороны — высокие скулы, смуглая кожа, вокруг усталых чёрных глаз — сетка морщинок. В гладких смоляных волосах — густая изморозь седины. Немолода… Но взгляд обжигает ледяной лунной сталью. —
— Да, госпожа. — Ферн кланяется, отступая на шаг. Терял ли Хенрик рассудок? Безусловно. Но вот что это было? Опьянение кровью? Или…
Горе? Такое, которое застилает глаза и разум и лишает воли к жизни? Заставляет проклинать то, что рассудок ещё до сих пор не покинул тебя?
Ферн покосился на крышу пристройки, на которой он когда-то, кажется, целую вечность назад, нашёл труп растерзанной женщины с красной брошью на платье. Здесь, на этом кладбище, он упокоил её несчастного мужа, обратившегося в зверя — и не узнавшего любимую жену. Он вспомнил надпись на клочке бумаги внутри музыкальной шкатулки, которую ему вручила испуганная маленькая девочка. «Виола и Гаскойн». Дочь и зять Хенрика. Родители его внучек, которых тоже, скорее всего, больше нет… Как можно было жить дальше и не сойти с ума? Никак. И подтверждение этому они с Эйлин только что видели собственными глазами.
— Вы не ранены? — спросил Ферн. Боль в левой руке, притуплённая горячкой боя, вернулась резким ударом, заставив закусить губу. — В часовне есть небольшой лазарет.
— Знаю. — Эйлин улыбнулась одним уголком губ. — Твоя знаменитая жена. Ты знаешь, Охотник, что о её доброте и самоотверженности уже легенды в Ярнаме слагают? Гордись. — Она снова повернулась к Хенрику и едва заметно покачала головой. — Со мной всё в порядке. А ты… Иди. Нам со старым другом нужно побыть вдвоём. — И она уселась прямо на залитую кровью брусчатку перед телом бывшего товарища.
Ферн неслышно отступил ещё на шаг, развернулся и покинул кладбищенский двор, стараясь ступать беззвучно.
Хотя рука болела и кровоточила, он не пошёл сразу в часовню, а свернул под арку на широкую лестницу, ведущую на кладбище Идона со стороны Центрального Ярнама. Постоял, глядя на крыши города, залитые последними лучами заходящего солнца. Ярнам, Ярнам… А где на твоих улицах сейчас — не кладбище?..
Был ли безумен Хенрик? Был ли он
Кто знает…
Эмили уже почти час сидела, поджав ноги, на краю тюфяка и вслушивалась в дыхание спящего мужа. Пока ей не удалось понять, в какой именно сон погрузился Ферн — в глубокий и обессиливающий или в поверхностный и беспокойный, но приносящий отдых?
В последнее время ей много чего не удавалось понять, когда дело касалось Ферна.
После случившегося с Хенриком прошло две недели. Рука Ферна зажила, но вот на душе, судя по всему, появилось несколько новых глубоких ран. Охотник стал реже появляться в часовне: по его словам, в мастерской шла подготовка к Ночи Охоты, и часто требовалось оставаться там на дежурство даже во время дневного отдыха.
Эмили только вздыхала и складывала в подсумок Охотника лекарства и шприцы с кровью.
Тренировки с ней Ферн больше не проводил, и даже в библиотеку почти не заглядывал. Возвращаясь в часовню полуживым от усталости, часто раненым, он с трудом перекусывал или просто выпивал чаю и отправлялся спать. Эмили, у которой в это тревожное время прибавилось работы, даже не всегда успевала забежать к мужу, поцеловать и пожелать спокойного отдыха до того, как он засыпал.
