Невозможное (СИ) полностью

Охотник вскочил со скамьи, оттолкнув руки жены, и бросился к выходу, не обращая внимания на горестный вскрик Эмили. Подальше отсюда… Подальше от этого постамента, от этого кресла, от этих пятен на полу… От тяжёлого взгляда незримого божества, которое в ответе за случившееся… Ферн очень хотел убедить себя, что во всём виноват Идон, а не он сам, Охотник, у которого стремление уничтожать чудовищ превратилось уже в бездумный рефлекс…

Прочь, на улицы, залитые кровавым светом Луны, Владычицы безумия. Ночь Охоты… Нужно взять себя в руки, нужно вернуться в мастерскую, наверняка там объявлен общий сбор… Нужно…

Мысли путались, Охотник никак не мог сосредоточиться и упорядочить в голове события предыдущего дня: так, сначала он спал… Проснулся, куда-то отправился… С кем-то сражался… Потом обнаружил себя на тюфяке в их с Эмили комнатке, свеча погасла… Решил, что видел сон. Но руки почему-то были в крови. И снова — провал, и снова — серое небо, отдалённые детский плач и тихое пение, будто нянька убаюкивает младенца; и несущие смерть чёрные тени, скользящие по старинным лестницам из серого камня, и…

Ферн резко остановился и сжал виски пальцами правой руки — в левой он по-прежнему держал меч. Что-то… Какое-то воспоминание обожгло, как брызги едкой крови-кислоты кровоглота. Там был кто-то… Что-то…

Снова эти шёпоты, врывающиеся в сознание, как шипящие волны прибоя. Они несут с собой знание. Знание безумца.

Так приходит озарение.

…Да, он видел их и раньше. Эти чудовищные головы, будто бы слепленные из бледных бескровных телец крохотных существ, покрытые мутными глазными яблоками и зубастыми кроваво-красными ртами. Эти длинные руки, стремящиеся обнять, прижать к себе… Подарить забвение в безумии. Окровавленные одежды, так странно и страшно напоминающие…

Да! Та девушка из сна. Она… Она напомнила ему Куклу, а потом — черты её исказились, и перед Ферном предстал этот монстр, воплощение самых жутких кошмаров.

А потом Охотник отправился за помощью к наставнику — рассказать о своих видениях и попросить совета, как избавиться от них.

Герман, конечно, помог. И та девушка больше не посещала его сны; и сами эти сновидения, которые так легко превращались в кошмары, с тех пор прекратились. И даже имя забылось… А ведь Ферн точно знал его раньше!

«Так мир снов играет с нами злые шутки, — сказал ему учитель. — Он заставляет нас страдать наяву от невыразимого и невыносимого чувства потери, хотя мы не можем вспомнить, что именно потеряли. Берегись зова снов, мой мальчик. Грань между миром яви и миром сновидений зыбка, проницаема — но лишь с одной стороны. Ты понимаешь меня? Пути назад у тебя уже не будет».

И снова Охотник оказался в том странном месте, сумрачном и сером, будто бы затерянном во времени. Луна там была огромной, серебристо-белой, такая никогда на памяти Ферна не украшала собою ярнамский небосвод… И нежные печальные голоса пели колыбельную невидимому младенцу, и плакала королева Ярнам, умоляя вернуть ей отнятое дитя…

А перед этим? Ферна будто затягивало в водоворот собственных воспоминаний, которые были, возможно, и не воспоминаниями вовсе, а кошмарами… Или воспоминаниями о кошмарах? Там был какой-то щуплый человек с головой, заключённой в странную решётчатую конструкцию. Он так быстро бегал — как только не ломалась его тощая шея под тяжестью этой металлической клетки?.. Ферн гонялся за ним по комнатам и коридорам, по металлическим, гудящим под ногами лестницам, по галереям и каменным ступеням, по тёмным залам, где в полу зияли провалы, ведущие в непроглядный мрак… А хозяин этого места, хозяин Кошмара, был словно бы рад гостю, хотя и сетовал на то, что Охотник не желает вступить с ним в научную дискуссию…

«Поболтаем до утра о… Новых идеях, высоких материях!»

Этот человек в студенческой мантии словно бы забавлялся, убегая от Охотника по бесконечным лабиринтам своего замка — истинного храма науки, как он себе его представлял. Ферн знал, что хозяин этого Кошмара, Миколаш, был когда-то учеником мастера Виллема и покинул Бюргенверт примерно тогда же и по той же причине, что и другой ученик ректора — Лоуренс: оба молодых учёных стремились начать работать самостоятельно, без оглядки на старого профессора, которого они считали закостеневшим в своих убеждениях, чрезмерно осторожным, а скорее — трусливым. Наставник мешал им обоим двигаться к цели. Но если Лоуренс искал чудодейственное лекарство от всех болезней, стремясь облагодетельствовать человечество, то Миколаша интересовало лишь чистое знание — и собственное возвышение. Постижение Космоса, незримого для несовершенных человеческих глаз. Раскрытие тайн и поиск ответов, которые не способен вместить слабый, глупый, молодой человеческий разум.

«Вставь глаза в наши мозги, чтобы мы очистились от нашего чудовищного слабоумия».