Тяжелая была сцена, но продолжалась она недолго. Жизнь опять покатилась так, как прежде, с той лишь разницей, что теперь Элайне все реже удавалось поворовывать в санаторных домашних условиях, все чаще в супермаркетах под обстрелом камер слежения или в мелких лавчонках, где этих камер было меньше или не было вовсе. Майкл давал Элайне деньги на карманные расходы, но все меньше и меньше: у него у самого денег было в обрез. Когда ему зарабатывать? Ночью тренируется, днем спит. И ночью, и днем чувствует за собой слежку. Элайна слышала, он Клаудио об этом говорил. Клаудио, что удивительно, Майкла не переубеждал. Да, следят. Не могут не следить. Мол, яркие победы, и спортивные в том числе, безнаказанными никогда не остаются.
Помешались оба, таким и кокаина не требуется.
Если что-то требуется ему по-настоящему, он это получит. И получил!
Эпоха Интернета преподнесла Макарову колоссальный подарок. Он еще в Москве догадался набрать в Гугле по-русски: «Русская Канада». И мгновенно понял, что не пропадет. Вот они – «адреса и явки» с телефонами и веб-сайтами, с именами и маршрутами общественного транспорта. Правда, в основном очаги русской жизни располагались не в Калгари, а в Торонто, но и в Калгари, если поискать, несомненно, можно будет найти братьев по разуму. Например, как сообщил торонтский русский сайт, в Большом калгарийском колледже только что завершилась конференция студенческого профсоюза с пышным именем The Student Federation of Calgary Big College[13]. На конференции была принята резолюция, поддерживающая бойкот израильских товаров, изъятие инвестиций из израильской экономики и принятие санкций против Израиля. По-английски все вместе это называлось: Boycott, Divestment & Sanctions. Сокращенно – BDS. Макаров по-английски не читал, не писал и даже не говорил, но слову из трех английских букв – BDS – страшно обрадовался. BDS, Бэ Дэ эС! Теперь Макаров знает, где искать нужные связи и необходимую поддержку: среди тех, кто хоть и из Калгари, но бойкотирует Израиль.
Почему так? Однозначно ответить трудно. Как сообщал сайт – кстати, явно проеврейский, – канадский студенческий профсоюз кишмя кишит студентами-арабами, эмигрантами первого поколения или детьми иммигрантов первого поколения. Абсолютное неприятие Израиля у них в крови с младенчества, а канадская политкорректность еще не привилась. Вот они и бурлят, невольно подогревая и в сдержанных христианах смутную, дремлющую до поры неприязнь… Нет, не к мусульманам, танцевавшим на радостях, когда самолеты-смертники снесли нью-йоркские близнецы-небоскребы, а к евреям, которых до Холокоста в Канаде не любили совершенно открыто. Даже не во все рестораны пускали. В Торонто, знакомый дипломат рассказывал, в тридцатые годы у входа на пляж Sunnyside (там теперь выставка – Canadian National Exhibition) висела табличка: «No dogs or Jews aloud» («Собакам и евреям вход запрещен»). После Холокоста выражать неприязнь к евреям стало нельзя. Открыто – нельзя.
Макаров усмехнулся. Да уж! Кстати, и с неграми – то же самое.
В Москве его серьезнейшим образом предупреждали, что в Канаде простое русское слово «негр» непроизносимо в принципе. Как угодно выкручивайся, а негра негром не называй! Ни в глаза, ни за глаза. Называй его чернокожим, лучше – темнокожим. Но не черномазым! Филологи…
С помощью черноглазого и темнокожего двадцатилетнего ливанца, активиста студенческого профсоюза, уже на третий день пребывания в Калгари Макаров приобрел славную ассистентку-переводчицу. Невысокая, плотная до квадратности, лет под тридцать. Она и студенткой-то не была, из Большого калгарийского колледжа ее отчислили и за неуплату, и за неуспеваемость. Теперь жила она тихонечко с двумя маленькими детьми на государственное пособие, которое ей выплачивали как матери-одиночке. Звали ее Ульяной. Ни больше ни меньше.
Она была из русских духоборов, в семнадцать лет уехала из родной деревни (то есть из небедного фермерского хозяйства) в Калгари, чтобы учиться, но вместо образования приобрела две – одну за другой – беременности. Муж ее был обыкновенный жлобоватый канадец, «ред нэк» («красная шея»), хорошо зарабатывающий электромонтер в большой компании. Почему-то Ульяна не хотела брать от мужа денег. Затаила она обиду и на свою мать. Не могла простить слов, брошенных в запале ссоры.
– Ну так и живи с ём! – со злостью крикнула тогда мать.
Ульяна повернулась и ушла, толкая перед собой просторную и комфортабельную, как «роллс-ройс», двухместную детскую коляску. На одной половине «роллс-ройса» для самых маленьких под надежнейшим пологом спал спеленатый по старинке младенец, на другой – в позе китайского мандарина сидел двухлетний толстяк и сосредоточенно сосал добротную соску.
