Увидев Бёрджеса, они засвистели, дверь за его спиной открылась, и в блошинник вошли двое уборщиков.
– Ты кто? – рявкнул один из них. – Как сюда попал?
– Да я… Просто…
– Эй! – воскликнул один из типов, который вышел из-за клетки. – Да ведь это тот хмырь, который пролезть пытался!
Бёрджес узнал щербатого громилу.
– Я уже ухожу, – сказал он, но громила покачал головой и сплюнул сквозь щель в зубах.
– Э, нет, приятель. Напрасно ты сюда сунулся. Что, повидался с «кузеном»? Так мы тебя сейчас ему на обед и отправим.
Работники арены и громилы подоставали ножи и дубинки и начали придвигаться. Бёрджес попятился.
– Не подходите! – бросил он им. – Или хуже будет!
Но они, разумеется, не послушались. Перевес был на их стороне, да и куда он мог бы деться?
– Я предупреждаю! – Бёрджес выхватил из кармана пальто револьвер и направил его на одного из громил.
И тут с ужасом понял, что это не револьвер никакой, а… кукла! Под руку ему попалась треклятая кукла констебля!
Громилы выпучили глаза и тут же, само собой, расхохотались. Блохи в клетках переняли их настроение и принялись биться о прутья, напрыгивая на них. Ожил уже весь блошинник. Ситуация была швах.
– Ты вечно мне все портишь, Бэнкс! – закричал Бёрджес и, повернувшись к клетке с Удильщиком, потянул вверх штырь, торчавший в запоре на дверце.
Распахнув клетку, он бросился к следующей. Открыв ее, повернулся к еще одной…
Хохот мгновенно стих. Поняв, что чужак делает, громилы ринулись к клеткам, пытаясь их закрыть, но было поздно. Блохи выбрались. Сперва одна, затем другая, третья…
Блошинник наполнился грохотом и криками. Работники арены, не оглядываясь, побежали к выходу. Один успел выскочить за дверь, но второй чуть промедлил, и это его погубило. Здоровенная блошиная туша приземлилась прямо на него. Еще одна блоха попрыгала следом за вопящим громилой, бессмысленно отмахивающимся на бегу дубинкой. Единственный сохранивший самообладание служащий Дядюшки Фобба схватился за свисающий с языка колокола на столбе канат и зазвонил.
Бом-бом-бом!
С каждым мгновением переполох все сильнее охватывал блошинник. Крики смешивались с топотом, грохотали клетки, когда в них бились сидевшие там блохи. Из дверей появилось несколько человек с ловчими петлями на длинных палках. Прогремел выстрел, и кто-то закричал: «Не палите в бойцов, идиоты!» Закачалась задетая одним из освобожденных пленников лампа. В какой-то момент она сорвалась с крюка и упала на пол. Вылитый керосин загорелся, и огонь переполз на солому, занимался пожар. И где-то во всей этой суматохе пробирался, в поисках пути наружу, виновник происходящего…
Низкая неприметная дверь распахнулась, на улицу выбралось густое дымное облако, и из него вывалился Бёрджес.
Судорожно кашляя и пошатываясь, он двинулся к узкому переулку и вскоре в нем скрылся.
А потом из этого переулка раздалось:
– Как же я ненавижу Фли!
Все не заладилось с самого начала. Кенгуриан Бёрджес был в одном шаге, чтобы превратиться в вокзального констебля Хмырра Хоппера, а эта личность мало кому могла понравиться. Стоило грубому неотесанному констеблю где-то появиться, как тут же стихали разговоры, взгляды упирались в пол, а на лицах в виде покраснения и обильного потоотделения проступало признание вины. Вины в чем угодно: в неношении головного убора в общественном месте, в озвучивании непозволительных слов, иногда – в краже со взломом.
Обычно «процедура» происходила намного проще. Хопперу хватало потребовать ответов, пригрозить, нахмурить брови, схватить кого-то за шиворот, но Кенгуриан Бёрджес всего этого не мог. Что ж, вероятно, Хоппер уже давно узнал бы все, что хотел, но Фли и Моряцкие кварталы жили по своим правилам – высока вероятность, что человека в темно-синей форме прирезали бы еще на подходе к гостинице «Плакса».
Приходилось быть Кенгурианом Бёрджесом, и только взявшееся вдруг откуда-то упорство пока что не позволяло Хопперу сорвать накладные усы и вновь стать собой…
Когда он открыл дверь и вошел в гостиницу, все, что происходило там, застыло, как будто кто-то сделал фотокарточку. Как будто в гостиницу вошел не простой постоялец, а констебль.
Представившаяся ему сцена явно могла послужить иллюстрацией в либретто какого-нибудь водевиля.
Игла на граммофоне выпиливала из пластинки какие-то хрипы. Мадам Бджиллинг, отчего-то бледная и заплаканная, замерла на пути между стойкой и камином. У самой стойки стояли двое незнакомцев – судя по дорожным костюмам и чемоданам, новые постояльцы, перепуганные и взбудораженные. Но самое любопытное происходило у столика.
Боцман Бджиллинг, багровый от ярости, держал мистера Пинсли, заломив ему руку за спину и упирая голову последнего в столешницу. Лицо старика было искажено от боли и страха, и помимо этого, влажно блестело от вина, которое, судя по всему, незадолго до того в него плеснули. На столе лежала перевернутая бутылка, кругом растекалась багровая лужа.
– Что здесь творится?! – рявкнул Бёрджес голосом своей другой личности.
Первой пришла в себя хозяйка гостиницы.
