Няня из Чайноботтам полностью

Удильщик побежал обратно по мосткам, к выходу из машинного отделения. Сейчас все зависело от того, кто доберется до футляра первым…

…Из смотровых окон капитанского мостика «Гриндиллоу» открывался превосходный вид. Понравиться он мог, правда, разве что одному из злодеев Золотого Века – профессору Погоднику.

Кругом бушует шторм. Море вздымается, гроза плетет молнию за молнией, а дождь то идет почти строго вертикально, то уходит наискось под пощечинами ветра.

Да, злодей из старых газет был бы счастлив, но всем остальным это зрелище показалось бы не просто угрожающим, но по-настоящему устрашающим.

Несмотря на рев стихии снаружи, сам мостик напоминал вырванный из времени островок спокойствия, которого будто бы не касались волнения и страсти внешнего мира. Ни дождь, ни ветер не могли проникнуть внутрь.

Всего лишь за пять лет капитанский мостик превратился в место, схожее с теми, где обычно живут призраки. Темные столы с панелями управления судном походили на надгробия. Стрелки датчиков навигационных приборов на них давно не шевелились, ни одна лампочка не горела, штурвал и гирокомпас вросли в свои основания, а в ячейке машинного телеграфа чернело, будто приговор в судейском деле: «Стоп машина». Никто не решился запустить машину, и, казалось, «Гриндиллоу» так и обречен остаться навсегда приколотым якорем к мели, словно засушенная бабочка булавкой в коллекции лепидоптеролога.

Когда дверь рубки распахнулась, влетевший порыв ветра качнул висящий в углу гамак, шевельнул развешенную у переборки на бечевке рыбу, перевернул страницы раскрытой книги. Все эти неуместные для мостика предметы оказались здесь не просто так, ведь в его глубине устроил себе логово жуткий мстительный дух, которым стращали друг друга жители Моряцких кварталов.

И сейчас этот мстительный дух, ворвавшись в помещение, лихорадочно оглядывал свое жилище.

«Где он?! Я его опередил?!»

Ни следа присутствия Чужака на мостике не наблюдалось. Все вещи лежали вроде бы на своих местах, и тем не менее…

Удильщик бегом преодолел разделявшее его от гамака расстояние, сунул руку в стоящий под ним мешок. Его пальцы коснулись крышки футляра, прощупали знакомую гравировку.

«Он здесь…»

В мысли Удильщика закралось подозрение. Да, футляр лежит там же, где он его и оставил, но на месте ли содержимое? Вдруг тварь добралась сюда первой и опустошила его?

Он достал футляр, но отщелкнуть замки не успел. За спиной чавкнул башмак.

Удильщик резко обернулся. На лице у стоявшей неподалеку твари застыло разочарованное выражение: подкрасться не вышло.

Впрочем, план мелкого уродца раскрылся: на деле он не знал, где Удильщик хранит свою самую большую ценность, и проследил за ним. Видимо, это было частью его игры.

Прятаться больше не имело смысла. Достав из шляпы «люминатор», Чужак вдел два пальца в кольцо и принялся раскачивать его туда-сюда перед собой.

– Что ты там прячешь, занфанген? – спросил он, ухмыляясь. – Меняю фонарь на футляр.

Сунув футляр обратно в мешок, Удильщик бросился к твари. Та увернулась буквально за миг до того, как он схватил бы ее за горло, после чего ударила его фонарем.

Звякнуло стекло, но «люминатор» уцелел. Тварь рассмеялась. Очевидно, ей было плевать на сохранность этого уникального предмета. Или же она просто была в восторге от осознания, что может разбить его в любой момент…

Удильщик не помнил, что такое быть человеком. Он знал все, что было с ним после того, как они с братом и сестрой зашли в подвал особняка, который отец использовал как склад своего особого груза. Знал, что было после того, как они заглянули в ящик. С того момента он изменился, его мысли и чувства стали другими. Он будто превратился в одну голодную пасть, которую невозможно насытить. Эта пасть, впрочем, и не жаждала есть – ею управляло желание кусать, вонзать зубы в плоть, отрывать от нее кусок за куском.

Братья Финлоу, которые называли тогда еще не Удильщика племянником, как-то отучили его кусаться. Он был зверем и испытывал лишь ярость, потом ненависть, а затем и она отступила. Появились мысли, пробудилась память. Он вернулся, но не полностью. Желание кусаться не ушло, но его заглушало осознание: «Я не должен этого делать…» Порой удерживать себя было невероятно трудно, но той самой всепоглощающей звериной ярости он не испытывал больше десяти лет.

И сейчас испытал ее снова. Эта тварь была самым мерзким существом, которое он встречал. Хуже обычных убийц, хуже тех родителей, которые мучают своих детей, хуже отца. Чистое зло – Удильщик это чувствовал. Зло просачивалось сквозь кожу твари, вырывалось наружу со смехом. Если бы он умел бояться, то сейчас точно трясся бы от ужаса.

Но Удильщик оставил страх в прошлой жизни, когда он был глупым мальчишкой, до того, как поддался на уговоры брата и сунул нос в запретный ящик.

Глядя в один, проглядывающий меж мокрыми растрепанными волосами глаз твари, он видел в нем лишь тьму. Намного более кромешную злобную тьму, чем та, что жила в его собственных глазах.

«Я не дам тебе разбить фонарь!»