В остальном он не знал страха, выполняя самые опасные поручения Хозяина. Он был не единожды взорван, разрублен, подожжен, лишен тех или иных конечностей, разломан колесами экипажа и поезда, разбит и изувечен. Но всегда возвращался на службу, чтобы снова оказаться разрубленным, взорванным и сломанным. А затем – чтобы попасть на верстак Хозяина и сойти с него обновленным: в очередной раз облачиться в костюм, надеть пальто, котелок и перчатки, натянуть на нос шарф и на глаза – защитные очки, взять револьвер и отправиться в ночь.
В обычное время мистер Паппи с виду ничем не отличался от других исполнителей воли Хозяина. Они все должны были быть безликими, идентичными, как горошины у вертлявого наперсточника – поменяй их местами, и никто не заметит.
Таких, как он, было много у Хозяина. Когда-то. Со временем осталось лишь шестеро, включая мистера Паппи. Но в этом деле жертвами эксперимента стали еще четыре куклы. У них были имена, но имена эти ничего не значили – ни для кого, кроме мистера Паппи.
Он знал, что Удильщик с ними расправится. И Хозяин это знал. Но сказал, что должен был убедиться. Эксперимент удался… Или же нет? Этого мистер Паппи так и не понял. Ему было горько от того, что их убили – окончательно и бесповоротно: даже Хозяин не мог их восстановить – вернуть конечность или заменить корпус было несложно, другое дело – вернуть утерянную личность, душу, упакованную в кожаный мешочек кукольного мозга…
Лишь мистер Паппи и его брат избежали столь печальной участи. По словам Хозяина, мистер Паппи был слишком ему дорог, чтобы разменивать его просто так, но этой лжи мистер Паппи не верил, как никогда не верил и прочей лжи Хозяина. Человеку, который меняет роли, как перчатки, и в процессе потерял свою настоящую личность, никто не может быть дорог. Всякий раз, как Хозяин изливал на него свою приторную сентиментальность, мистер Паппи спрашивал себя: «Кому именно я дорог? Кукольнику Гудвину? Или другой маске? Или третьей? Может, десятой?»
Что касается брата мистера Паппи, то он уже долгое время был заперт в сундуке в подвале мастерской – дерзкий, своевольный, склонный к непредсказуемым поступкам, Хозяин обожал его и ненавидел. Хозяин не раз говорил, что вот-вот отправит брата мистера Паппи в камин, но, видимо, испытывал странное удовольствие от его непослушания. Время от времени Хозяин спускался в подвал и обменивался с сундуком оскорблениями и грозил, что приберег для пленника такую роль, которой мало кто позавидует. Что ж, и в этом он лгал: мистер Паппи, вероятно, был единственным, кто знал все ближайшие планы Хозяина.
Именно один из них он в данную минуту и воплощал в жизнь. На сей раз это было не похищение, не шантаж и не кража, но работа представляла собой не менее грязное дельце. Учитывая то место, в котором мистер Паппи оказался.
Канализация. Первый уровень коллекторов под домами и улицами. Это был тот случай, когда главный помощник Хозяина испытывал настоящую радость от того, что не чувствует запахов.
Взгромоздив здоровенный обломок ржавой трубы поперек прохода – к уже наваленным там ящикам, бочкам, чемоданам и старой мебели, мистер Паппи удостоверился, что путь перекрыт, и сверился с планом коллекторов. В некоторых местах на чертеже стояли красные крестики, сделанные рукой Хозяина. Крестиков таких было семь, а это значило, что еще шесть ответвлений от основного тоннеля ждали, когда их перекроют.
Сунув план в карман пальто, мистер Паппи направился к следующему «крестику» – у него было очень много работы. С помощью других подчиненных Хозяина дело было бы сделано куда быстрее, но из-за интриг своего создателя мистер Паппи был сейчас единственной куклой в канализации под городом.
Времени оставалось мало, и от того, успеет ли он, сейчас зависел успех всего предприятия. До пьесы Хозяина оставалось всего несколько часов.
***
Бабочка шевельнула крылышками, а затем снова замерла.
Мистер Блохх разглядывал ее, почти не моргая. Крошечное существо, запертое под стеклянным футляром на каминной полке. Ее тельце, крылышки, даже усики казались сделанными из тончайшей папиретной бумаги. Бумажная бабочка из Джин-Панга… Само изящество в прозрачной тюрьме.
Кто-то назвал бы это существо прекрасным, но для мистера Блохха оно было… бессмысленным. Он не отличал красоту от обыденности или уродства – просто не видел разницы. Лица окружающих были для него лишь альбомами примет и черт, предметы кругом – лишь тем, у чего есть формы и свойства. Он не понимал искусство, хоть и отмечал грубую мазню кисти, фальшивые ноты или натужное переигрывание на сцене. Красота и уродство, как он считал, – это слишком ненадежное описание чего-либо, за которым на деле ничего не стоит, кроме восприятия кого-то чрезмерно впечатлительного в некий момент времени. И это восприятие неизменно ошибочно. Оно непостоянно, переменчиво, как ветер или дружелюбие кота, его создают, находят и теряют, и оно меняется от множества факторов – настроения, эмоций, чувств, вкусов, общественного мнения и того, что мистер Блохх особо терпеть не мог, – моды.
