– Вымышленная жизнь… – сказал он. – Семейное древо, в котором не сходятся даты, портрет, лицо на котором взято с этикетки консервной банки с бобами, улики в расследованиях, которые пытаются выдать за семейные реликвии. Все это фальшивка. Что вы знаете о старшем сержанте Гоббине, констебль?
Хоппер пожевал губами.
– Я… гм… хм… ничего. В личное коллег и уж тем более начальства нос не сую. Но зачем Гоббину придумывать себе семью?
– Хороший вопрос, мистер Хоппер.
Ударили часы.
Хоппер напряженно на них уставился.
– Он скоро будет здесь.
– Верно. Развязка близка. Занимайте свое место, мистер Хоппер, и готовьтесь. Все, как планировали. Мистер Шнорринг, спрячьтесь где-то и для вашей же безопасности, постарайтесь не издавать ни звука.
Сжав зубы, констебль вышел в прихожую. Шнырр метнулся к двери и вскоре тоже скрылся.
Оставшись в гостиной один, доктор еще раз окинул ее взглядом, а затем… совершил ужасный поступок, на который, как он сам считал, попросту был не способен. Натаниэль Доу без приглашения уселся в кресло в чужом доме, достал портсигар и закурил папиретку.
Со стороны доктор казался, как и всегда, предельно хладнокровным, но на деле все его естество сейчас походило на корпус старой виолонтубы с натянутыми до предела струнами. Того и гляди колок на какой-то из этих струн не выдержит, и она сорвется. Требовалось хоть как-то успокоить нервы.
Время будто замерло. Вишневый дым расползался по гостиной. В повисшей тишине было слышно, как тикают часы над камином и, словно им подыгрывая, тикали, чуть отставая, часы в жилетном кармане доктора.
Несколько минут ничего не происходило, а затем беззвучно приоткрылась дверь одного из шкафов. Из черной щели выглянуло револьверное дуло.
– Добрый вечер, мистер Гоббин, – сказал доктор…
…Театральность. Натаниэль Френсис Доу всегда относился к тому, что показывают на сцене, с опаской. Часто он просто не понимал, что ему пытаются продемонстрировать. Не понимал он этого, когда впервые попал в театр в десять лет, и с тех пор ничего не изменилось. Люди говорят напыщенно, странно жестикулируют, одеваются в костюмы, которые давно вышли из моды. Но это еще что!
Доктор испытывал отвращение к любого рода намекам, а на сцене зачастую торжествует недосказанность. Персонажи пьес то и дело попадают в ситуации, которых можно было бы легко избежать, если бы в их витиеватых репликах содержалось больше смысла и сути, чем жеманности и патетики.
Ну, и не стоит забывать, что актеры – это люди весьма своеобразного толка, которые в той или иной степени страдают от одной болезни: они умудряются превратить в пьесу свою и окружающих реальную жизнь.
Хуже, когда обычные люди мнят себя актерами и ведут себя соответствующе: говорят таким тоном, что хочется сразу же одернуть их воображаемым щелчком софита – пусть попробуют поразглагольствовать в кромешной темноте. А еще они – и это раздражало доктора сильнее – пытаются из всего сделать драму. Оказаться с такими людьми в одной комнате было для него сущим кошмаром: доктору казалось, что его эмоциональную чайную ложечку пытаются наполнить, налив в нее ведро воды.
Порой, несмотря на все его попытки подобного избежать, он все же вынужденно попадал в то, что иначе как дешевой пьесой и не назвать: некоторые пациенты были склонны считать себя непревзойденными мастерами подмосток. Кое-кто, как утомительный хозяин уличного балагана из Фли, такими и были, но другие… К примеру, ипохондрики его раздражали не столько потому, что впустую тратили его время, а потому, что играли роль – и неизменно переигрывали.
Сейчас, впрочем, все обстояло куда хуже. Доктор ощущал на сцене театра себя самого. Он будто сидел не в комнате, а среди плохо расставленных декораций, в руке держал не папиретку, а реквизит, призванный добавить его образу
Ну а когда из шкафа, словно из-за кулис, вышел человек с револьвером, раздражение, которое Натаниэль Доу испытывал, вдруг перекрыло собой любой страх. И оно усилилось, когда доктор своими же губами произнес… нет, вовсе не обычную фразу, а настоящую реплику. Таких реплик, он понимал, за этот вечер будет сказано еще много…
Но что явно не было наигранным, так это реакция того, кого он поджидал.
Старший сержант Гоббин замер у шкафа, держа доктора на мушке. Его лицо в потемках исказилось.
– Доктор Доу? – выдал он сорвавшимся голосом, в котором читалось искреннее недоумение: видимо, он ожидал увидеть кого-то другого. – Что, будьте вы прокляты, вы делаете в моем доме?!
– Я – посланник вашего грязного прошлого. И прошлое настигло вас.
Доктор произнес эти чрезмерно театральные слова твердо и уверенно, но при этом испытывая отвращение к самому себе.
