И вот эта книженция как-то попала в меня так неудачно, что умудрилась расквасить мне нос. Тем не менее я успел ее схватить, пока она не упорхнула за борт.
Ко мне, придерживая юбки, подлетела молодая дама.
«О, вы поймали ее!» – воскликнула она.
Я уже собирался выдать незнакомке в ответ все, что думаю по поводу ловли книг носом, но, лишь глянув на нее, обомлел. Именно в тот момент это и произошло. Она влезла в мою душу и распаковала чемоданы.
Не помню, сколько я так стоял, избитый книгой, – просто пялился на незнакомку, позабыв и о качке, и о ветре, и о крови, текущей из моего носа.
Она смущенно потупилась и протянула мне платок.
Только тогда я отмер.
«Никакая это не шляпка», – возмущенно проворчал я, на что она ответила:
«Разумеется, шляпка!»
Что ж, в какой-то мере незнакомка была права. Книга называлась:
Вернув книгу хозяйке, я взялся за свой нос, а незнакомка принялась рассыпаться в благодарностях и извинениях. Спасителю книги, то есть мне, было предложено вознаграждение в виде горячего черничного коктейля, и я, конечно же, принял приглашение…
Так я познакомился с мисс Лилли Эштон. Она рассказала, что служит няней у некоего богатого господина и впервые за долгое время получила возможность навестить кузину. Тогда я не знал, что это ложь, но и не думал ставить ее историю под сомнение – так я ею был восхищен.
Конечно же, я не мог признаться ей, кто я на самом деле и по какой причине попал на борт «Гриндиллоу». Сообщив, что плыву навестить дядюшку, я представился своим настоящим именем и сказал, что, если ей хочется, она может называть меня Вороном.
«Вы скорее похожи на вороненка, – рассмеялась мисс Эштон. – Решено! Именно так я и буду вас называть».
Мы говорили долго, до глубокой ночи, и разошлись по своим каютам с общим нежеланием этого делать и обещанием, что продолжим наше общение утром.
Так и вышло. Мы снова встретились. И на следующий день. И потом…
Мы проводили почти все время вместе, разговаривая, шутя и смеясь, два человека с вымышленными родственниками, сидящие на лавке пассажирской палубы…
Мисс Эштон много рассказывала о своих воспитанниках, говорила об их увлечениях и проделках. В ее словах было столько страсти, словно речь шла о ее собственных детях.
Опасаясь показаться скучным, я сочинял, собирая ненастоящую историю своей жизни из обрывков газетных статей, выуженных из памяти, из полузабытых разговоров и из старых баек, которые слышал краем уха. И так выпускник печально известного пансиона мадам Лаппэн и бедняк-констебль превратился в искателя приключений и путешественника.
Признаться, тогда у меня и мысли не было, что произойдет, если она узнает правду, – я просто жил этим прекрасным мгновением. Это были лучшие дни в моей жизни. Я хотел только одного: чтобы плаванье не заканчивалось никогда.
С каждым проведенным вместе днем моя влюбленность в мисс Эштон лишь разгоралась. Покидая ее, я мог думать лишь о ней, и прежней жизни будто не стало в одночасье.
«Гриндиллоу» между тем давно покинул Пыльное море. Были и другие моря, были порты и прибрежные городки – мы сходили на берег, прогуливались вместе, наблюдали множество удивительных диковинок.
Помню, как я боялся признаться мисс Эштон в своих чувствах, но однажды, победив страх, сделал это. Не передать то счастье, которое меня охватило, когда выяснилось, что мои чувства взаимны.
Дни в море сменялись ночами, им на смену приходили новые дни и новые ночи. Я думал лишь о мисс Эштон и почти позабыл о том, что все это словно не по-настоящему – как какой-то невероятно приятный сон.
Вскоре мне пришлось проснуться.
Прошло уже три недели как мы покинули злосчастный Габен, и все его беды, невзгоды и горести будто остались на далеком берегу, вот только я не понимал, что это не так: Габен был с нами всегда – «Гриндиллоу» словно лоскут, оторванный от него и занесенный в чужие моря, все еще помнил, кто он и откуда.
И к этому лоскуту, как клоп, прицепился Клык. Моему напарнику не нравились ни мисс Эштон, ни мое с ней общение – его коробило от одного лишь вида моего вдохновленного лица.
Поначалу Клык лишь иронично подтрунивал надо мной, наблюдая за, как он выражался, «моим дурацким круизным романчиком». Шутил, что каждый уважающий себя джентльмен просто обязан разбить сердце какой-нибудь наивной дурочке. Но со временем он начал по-настоящему злиться. То ли из зависти, то ли из присущей ему злобы, Клык пускался в оскорбления, требовал, чтобы я прекратил все, и напоминал о деле.
Я не желал с ним спорить, но подчас едва ли не доходило до драк. Он обзывал меня идиотом, уверял, что эта девчонка опутала меня своими сетями и сделала из меня рохлю. Каждый раз, возвращаясь в каюту, я уже внутренне готовился к «радушной» встрече.
А потом, в один из дней, Клык вдруг переменился. Его настроение улучшилось, и он отчего-то решил сменить гнев на милость. Мне это показалось подозрительным и странным, но все раскрылось довольно быстро.
